Наесться там можно было сразу на несколько дней подряд, но, к сожалению, денег не всегда хватало даже на один день. А то и на полдня. Но впереди была целая жизнь и верилось, – точнее, очень хотелось верить, что в ней всем нам повезет, полоса темных дней кончится, – это произойдет обязательно, – неудачи останутся позади.
В центре сквера располагался пивной ларек – уютное прибежище воскресных гуляк, которые если не выпьют пива, то даже побриться не сумеют, за первым ларьком, весенним, через некоторое время возникали еще два, летние, и что важно, пиво в них водилось хорошее, неразбавленное.
Собирались там говорливые компании, которые с одной, высушенной до фанерной твердости воблой могли выдуть не менее тридцати кружек пива, да еще пару не обглоданных ребер и не выковырнутый из вяленой головы симпатичный глаз оставить компании следующей – пусть и они полакомятся.
Хорошо было в том сквере. Если пройти по протоптанной дорожке дальше, то за музеем Советской Армии можно было увидеть настоящие барские угодья, обширные и очень зеленые, где также попадались марьинорощинские ребята.
Через некоторое время торговля расширялась и в симпатичных шалманах зеленого пространства можно было приобрести и двести граммов вина в граненом стакане, и бутерброд с селедкой, и сморщенный соленый огурец, который щекастая продавщица подавала в качестве «фруктов», поскольку была наслышана о боевом кличе дореволюционных рестораций: «Вина и фруктов!» А еще через некоторое время появлялась и водка, которую в качестве прицепа можно было вылить в пиво…
Пятидесяти граммов здешнего алкоголя было достаточно, чтобы кружка пива сбила с ног лошадь, на которой сидит Юрий Долгорукий. Это перед зданием Моссовета.
Как-то в одном из ларьков начало пропадать вино. Сотрудники милиции, по долгу службы воюющие с воровством, попробовали с ходу, с лету прихлопнуть какой-нибудь преступный синдикат и повязать виновников, но не тут-то было – видать, воры были хитрее и опытнее их.
Точку милиционеры взяли под прицел – глаз с нее не спускали.
Однажды мы пришли с хозяином в сквер, – был он конечно же лучшим в Марьиной Роще, – а там милиционеров человек двадцать, не меньше, – и в форме, и в штатском, всяких, словом, – кусты осматривают, деревья, скамейки, урны переворачивают… Ищут чего-то. У меня под мышками даже холод появился: Москва ведь – город режимный, а я хоть и работаю на столичной фабрике «Парижская коммуна», в передовиках числюсь, премии получаю, но прописки московской у меня до сих пор нет. Тут всякое может случиться, загрести меня имеет право не только милиционер с погонами, а даже ученик его, который не то чтобы погоны – даже пуговицы милицейские еще не умеет носить. Об этом я сказал хозяину.
– Может, мне уйти? А то заберут, скажут, что один глаз на физиономии моей больше другого, и уволокут в околоток для проверки?
Хозяин Леонид Петрович недовольно пошевелил губами, поболтал языком во рту, сбивая там что-то в клубок, и, ничего не сказав, резко развернулся и зашагал обратно, к своему дому, хорошо видному из сквера – дом номер четырнадцать возвышался над темными крышами, как аэростат в годы войны, преграждавший чужим самолетам дорогу в московское небо.
Реакция неожиданная. Это что же, выходит, Леня боится милиции, как и я, неучтенный и незарегистрированный нарушитель паспортного режима?
Я хмыкнул себе под нос, пересчитал в кармане копейки, отложенные на кружку разливного пива, – ровно двадцать две: пара монет по десять копеек и один семишник. Семишниками когда-то, еще в дореволюционной России, называли двухкопеечную монету, и размером семишник ничем не отличался от гривенника.
Хозяин шел впереди, как и положено ходить хозяину, – чуть набычившись, наклонив лобастую голову, будто в лицо ему дул ветер, сбив тело в большой угловатый комок мускулов.
Когда мы появились в сквере в следующий раз, милиционеры по-прежнему находились там, будто никуда не исчезали, они, похоже, вообще надежно прописались среди кустов и деревьев, обосновались там со всеми удобствами, на прикрытой акатником полянке даже разложили надувные матрасы, входившие тогда в моду у купальщиков. В схоронке своей они просидели полторы недели, но раскрыть преступление так и не смогли. Вино таинственным образом продолжало исчезать из ларька.
Так продолжалось до тех пор, пока к милиционерам не приехал знаменитый дядя Володя Чванов – в прошлом марьинорощинский сыщик. Дядя Володя был тяжело ранен на фронте, списан из армии подчистую, но без разных боевых приключений уже обходиться не мог и в сорок третьем году начал работать в Марьиной Роще помощником оперуполномоченного… В общем, повидал он тут много чего интересного.
