Ресторанное веселье переместилось на новый виток, грузин в кепке, обвешавшись девушками, как Дед Мороз Снегурочками, начал отплясывать так, что магнитофон слетел с тумбочки, на которой стоял, роскошная колонка тоже не удержалась на своих изящных ножках, опрокинулась на пол ниц.
Никто не заметил, как в зал вошел человек, который иногда здесь бывал, – внешне невзрачный. Одетый в старый, тщательно отутюженный клетчатый пиджак и черные брюки с острой, едва ли не по линейке наведенной стрелкой.
Заказ этот человек всегда делал один и тот же, не меняя его в течение нескольких лет: пятьдесят граммов коньяка и ломтик лимона на блюдечке. Иногда ему приносили два лимонных кружка, иногда даже посыпали их сахарной пудрой – все зависело от официанта и его отношения к этому забавному клиенту.
Параллельно с клиентом в зал впорхнула еще одна стайка девушек, а с ними – волна новых громких восклицаний, шум среди горячих горцев поднялся невероятный; под шум этот новый клиент совершенно незамеченным прошел в дальний угол, где стоял крохотный столик на двоих, сел за него.
Официант подошел к столику едва ли не тотчас же, вопросительно приподнял одну бровь.
– Как всегда, – сказал ему клиент.
– Понял, – бросил официант почтительно и с легким поклоном исчез: этого клиента он уважал.
Минут через пять он принес на расписном жестовском подносе заказ: пятьдесят граммов коньяка и две скибки лимона, посыпанных тонким слоем сахарной пудры, с прежним легким поклоном, – прямо-таки дворянское собрание, а не заштатный ресторанный зал, – переместил заказанное на столик.
Посетитель отпил крохотный глоток коньяка, беззвучно почмокал губами, – он сейчас прислушивался к самому себе, потом довольно наклонил голову: коньяк был хороший.
А вокруг продолжало бушевать веселье. Правда, лезгинку еще не танцевали, пока не звучала зажигательная мелодия, но по всему видно было – скоро станцуют. А после лезгинки дело и до длинных кинжалов, являющихся неотъемлемой частью горского костюма, дойдет… В воздухе уже витал запах старой добротной стали, закаленной на нескольких огнях.
Скромный клиент еще раз пригубил посудину с коньяком, достал сигарету. То, что происходило, было отработано годами, прочувствовано, выверено до мелочей, это было не действие, а ритуал, который без всяких понуканий, без усилий исполнял организм этого человека, – исполнял словно бы сам по себе…
Фамилия невзрачного посетителя была Шихман. По профессии он был цирковым актером, имел имя, но сейчас за ненадобностью пребывал в отставке, а отставка – штука такая, что в своей болотной глуби может запросто утопить кого угодно, даже Чарли Чаплина: если имя актера не звучит каждый день, если оно не на слуху, то его очень скоро забывают.
Выступал Шихман в цирке с номером оригинальным, вызывавшим особенный восторг у зрителей младшего возраста.
Он выходил на арену, кланялся и, пока звучали аплодисменты, ему приносили кружку керосина. Кстати, керосин для человеческого организма вещество практически безвредное.
Организм же у Шихмана был подготовлен для разных цирковых испытаний, закален был донельзя, Шихман мог выпить что угодно, не только керосин, а выпив, сжимал, сокращал внутренние мышцы – прежде всего желудка, и ставил на пути выпитого непреодолимый барьер… В этом и заключался секрет его профессии.
Под тревожный бой барабана он выпивал керосин, остатки стряхивал на ладонь и подпаливал зажигалкой… Растирал огонь второй ладонью. Барабанный бой делался громче и тревожнее. Шихман длинной тонкой струйкой выдавливал керосин из себя, ассистент поджигал ее факелом, – и изо рта Шихмана выхлестывал длинный сноп пламени.
Цирк немедленно взрывался от рева восторга. Закончив выступление, Шихман шел в туалет, сливал остатки керосина, находившиеся у него в желудке, в раковину, полоскал рот и на этом дело заканчивалось – он был готов к любому обеду, даже званому.
Вот такой это был актер.
А ресторанный зал тем временем продолжал жить своей жизнью. Минут через двадцать на Шихмана неожиданно обратил внимание тамада соседнего стола, осанистый грузин с крупным орлиным носом и горящим взглядом, способным зажигать огни на новогодних елках.
Вид невзрачного тощего человечка, который никак не мог справиться с какой-то жалкой порцией напитка, – да и не полной порцией притом, а уже уполовиненной, вызвал у тамады какую-то слабую сочувственную улыбку; грузин пока вообще не сумел понять, каким образом этот сухой гриб оказался в ресторане, кто его сюда пустил?
Но разбираться в этом не стал, лишь проговорил громко и уверенно – собственный уверенный голос ему нравился, и тамада, слыша самого себя, готов был говорить долго:
– Слушай, брат, давай я тебя нормальной порцией угощу – граммов двести выпить сумеешь, а? Сейчас графин подадут… А?
В ответ Шихман отрицательно покачал головой, потом поднял вялую руку и так же отрицательно махнул ею:
– Не надо. Спасибо.
– Спасибом сыт не будешь, к нему трэбуется кое-что еще, матэриальное.
