Волк ухватил Тарзана поудобнее, рванул – ошейник на шее пса лопнул, будто гнилой, цепь тоскливо брякнула, ложась на твердый утоптанный снег, и волк сделал длинный хищный прыжок, уходя с ханинского двора.
Ему важно было разогнаться, чтобы с лету взять плетень. Без ноши он сделал бы это очень легко, с ношей могла быть осечка. Волк дернул головой – сделал это, чтобы чуть сдвинуть тело убитого пса на спине, переместить центр тяжести, и, захрипел зло, тихо, напрягся и прыгнул.
Он буквально проскользил над плетнем, скребнул по нему брюхом, выдирая клок длинных жестких волос, и приземлился в снег.
Впереди было поле. С прочным, хорошо обработанным ветром и позавчерашней моросью настом, гладкое, знакомое волкам до мелочей, за полем чернел таинственно, недобро, почти целиком проглоченный морозной ночью лес.
Волк наметом понесся к угольно темной гряде деревьев. Волчица, будто бы привязанная к нему невидимой веревкой, – следом.
Старик Ханин с опозданием выметнулся на крыльцо, волк уже одолел половину поля, Ханин вскинул ружье, поймал стволом неясные пляшущие тени и опустил свою старую, с вытертым до тусклоты прикладом «тозовку» – ни пуля, ни картечь до зверей уже не доставали.
– Ах ты, мать честная! – расстроенно выговорил он, перехватил ружье поудобнее и спустился с крыльца. – Как же ты, Тарзан, дурак криволапый, не уберегся, попался на волчью хитрость, а?
Попался. Не уберегся. Мозгов не хватило, чтобы уберечься. Ханин прикусил зубами губы, помотал головой. Хоть и дураковатый был Тарзан, и норовил каждый раз ускользнуть с подворья, а все при хозяйстве был, приглядывал за имуществом, голос, ежели что, подавал, стерег добро. Ханин втянул сквозь зубы воздух, потряс головой, избавляясь от расстройства – от него ничего путного, кроме повышенного давления, не жди, – сейчас ему плохо, а будет еще хуже, – подобрал цепь, сунул ее в конуру, исследовал пятна крови и опять не удержался от восклицания:
– Ах ты, мать честная!
Но восклицай, не восклицай, а надо обзаводиться новым кобелем. Сейчас это вряд ли удастся, а по весне в деревне появится много собачьей молоди.
Он обошел хлев, в котором тяжело вздыхала, постанывала корова – это из-за нее Тарзан лишился жизни, дверь хлева, заткнутая шкворнем от тракторной гусеницы, была цела, хлев тоже цел, нигде не подкопан волками, старая жестяная крыша, которую Ханин два года назад покрасил в надежде, что она послужит еще пару-тройку лет, также нигде не была продавлена, – Иван Сергеевич приставил к ней лестницу, проверил и обрадованно прицокнул языком: цела крыша… Тарзана, конечно, жаль, но потеря эта – наименьшая из всех, что, по разумению Ханина, могли быть.
Он вернулся в дом.
– Что там Тарзан? – спросила жена.
– Нет Тарзана! – коротко ответил Ханин.
Жена охнула, залопотала что-то невнятное себе под нос, но Ханин не стал слушать ее.
Жизнь становилась все мутнее, непонятнее, труднее, денег в доме было все меньше и требовалось основательно пораскинуть мозгами: как жить дальше?
А выходило так – выжить можно было только своим собственным хозяйством. Только оно способно вытянуть Ханиных, больше ничто. И никто. Огурчики с морковкой, выращенные на грядках за домом, помидоры, снятые с влажных золотистых кустов, накрытых пленкой, картошка с небольшого, примыкавшего к дому участка – мешков десять – венадцать они с женой берут ежегодно и этого бывает достаточно, чтобы перезимовать… Что еще?
Еще – свежее молоко от буренки, до которой столь упорно пытались добраться волки – у Ханина начинало тоскливо сжиматься сердце, когда он вспоминал Тарзана, еще – сметана и домашнее масло.
Недалеко от Шкилевки, километрах в шести, проходила важная трасса, ведущая из Москвы в Семфирополь, ее чистили в любую вьюжную пору от завалов снега, бульдозерные лемеха лихо срубали промороженные хвосты, прилипшие к полотну трассы, по ней днем и ночью ходили машины… К той важной всероссийской трассе была также проложена своя трасса, иначе говоря, большак – второстепенная дорога, которую автомобили тоже не обходили стороной.
– А каждая машина – это заработок, деньги, – сказал Иван Сергеевич жене, – денежки, которых у нас нет… Надо попытаться их заработать. Поняла, старая?
– Чего уж тут не понять.
– В таком разе задача ясна?
– Более чем, – пробурчала в ответ Нина Федоровна, в бурчании ее явственно проскользили озабоченные нотки, это устраивало Ивана Сергеевича, – важно было, чтобы в общем деле она тоже приняла участие.
