Тем не менее он передразнил ее, произнес насмешливо: «Более чем» – и застыл, сидя за столом со сцепленными в один большой тяжелый кулак руками. Губы у него немо шевелились, будто он что-то подсчитывал. А озаботиться Ханину было отчего, народ в деревне жил все хуже и хуже (как и сам Иван Сергеевич), разные государственные мужи, сидевшие в Москве на больших должностях в важных учреждениях, про деревню совсем забыли – да и про город забыли тоже… Главная задача у них совсем иная – не обидеть бы себя, любимых, стоит только почитать районку – местную многотиражную газету, как обязательно рука потянется к носовому платку, чтобы вытереть слезы: что ни номер – то многоголосые крики о помощи.
В районке даже рубрика особая появилась, она так и называется «Помогите!» – пишут в нее в основном бедные, истосковавшиеся по хлебу и вниманию властей женщины. «У меня трое детей, – написала одна такая горемычная баба, – мужа нет – посадили за то, что год назад украл для голодных детей буханку хлеба, на волю выйдет не скоро – дали ему пять лет. На зиму у меня запасено два мешка картошки и один мешок ржаной муки. На всех детей только одна смена одежды, в школу ходят по очереди. Подсобите, люди добрые, чем можете!» И крик этот тоскливый, многоголосый, обреченный раздается ныне по всей Руси.
После таких писем Ханин сутками ходил сгорбленный, будто в затылок ему, как на фронте, всадился осколок, и, неприкаянный, с болезненно перекошенным лицом, искал в своем хозяйстве, чего бы можно было переслать такой несчастной бабехе, огорчался очень, если ничего не находил, лицо его расплывалось в виноватой улыбке, и светлело обрадованно, когда он обнаруживал что-нибудь нужное или мог отвезти в райцентр, в редакцию, мешок картошки…
Грустно, горько было осознавать происходящее и смотреть на заваливающуюся Россию.
– Ты, старый, следи за тем, как бы самому не завалиться, – покрикивала на него Нина Федоровна, – не то чужим все, а себе ничего. Думай, думай, как нам жить дальше.
– Цыц, Нинон! – морщил нос, обращаясь к жене, как в молодости, Ханин и затихал на несколько минут в скорбной озабоченности. – Как жить дальше… как жить… как… М-да! – Он запальчиво хлопал кулаком по столу. – Перевешал бы я всех, кто довел нас до жизни такой, на березах по дороге от Шкилевки до города Ефремова… Людям, которые не умеют управлять страной, нельзя доверять руль государства. На Западе всякий правитель, вставший за руль управления, думает об одном – чтобы государство, которое он принял, начало жить лучше, чем жило раньше, – это единственная его цель, единственное мерило. В противном случае его и под суд могут отдать, и проклять… А у нас? У нас что ни правитель, то вор. Народ живет все хуже и хуже, а у правителя уже морда в телевизор не влезает.
– Это от забот, Иван, – подала голос жена.
– Да, от очень больших забот. – Ханин вновь саданул кулаком по столу, сморщился озабоченно, даже горько.
– Сталина на тебя нет, Иван, он бы живо за такие разговоры… – Нина Федоровна выразительно цокнула языком. – Хохолок под микитки и – привет, буфет!
– Здорово, корова, – раздраженно произнес Ханин. – И хорошо, что Сталина нет. – Лицо у него сделалось решительным, подбородок утяжелился, и он еще раз хлопнул по столу, встал, глянул за обрез сдвинутой занавески на улицу, в припорошенные синие сугробы, ничего интересного там не увидел и сказал жене: – Для начала, мать, мы купим с тобою иномарку…
– Чего-о? – Нина Федоровна подбоченилась в недобром изумлении. – Я не ослышалась?
– Не ослышалась. Да, для начала мы с тобою купим машину. Иномарку. Угадай какую?
– Извини, а на какие шиши?
– На такие! – голос Ханина наполнился упрямыми нотками. В такие минуты его было лучше не трогать, и уж тем более упаси боже от чего-либо отговаривать.
– Надеюсь, покупать будем не «мерседес»? Очень бы не хотелось мне ездить на «мерседесе». Моя подружка Вепринцева «мерседесы» зовет «мерсюками».
– Очень точно, – заметил Ханин. – «Мерседес» нам не светит.
– А что светит?
– «Запорожец». Произведенный в Украинской народной или какой там еще республике.
Изумленная Нина Федоровна изумилась еще больше.
– А где деньги возьмем?
– На «запорожец» не рубли нужны – копейки! Наберем и купим. Глиняную копилку расколотим.
У них была большая глиняная копилка, которую Нина Федоровна насмешливо величала «источником богатства» – обыкновенная бытовая поделка, этакая помесь собаки, кошки, бегемота и еще кого-то, не ведомого ни науке, ни природе, с прорезью на спине, слепленная местным чудаком стариком Дроновым, в нее Ханины уже два года сбрасывали мелочь.
– Копилку расколоть можно, – согласилась Нина Федоровна.
Ханин подхватил копилку двумя руками, подержал на весу. По лицу у него проползла сожалеющая тень.
– А ведь старик Дронов старался, – сказал он.
– Ага. И создал величайшее произведение искусства, – не упустила случая поддеть мужа Нина Федоровна. – Непонятно, как это творение не включено еще в каталоги произведений изобразительного искусства. Кто-то там, в Москве, дает на этот счет маху.
