Шихман словно бы не слышал грузина, еще полчаса назад бывшего таким довольным жизнью, соседями по столу, уютной ресторанной атмосферой, а сейчас переставшего понимать, что происходит и вообще, почему все так быстро изменилось? И музыка не играет, и воздух потемнел, и глаза людей, окружавших его, дружелюбные и теплые, вдруг растеряли все свое тепло…
– Нечем мне заплатить, – продолжал канючить тамада, – понимаешь, генацвале?
Шихман выпрямился, пошевелил плечами, словно бы у него от тяжелой работы затекла спина, затем изучающее поглядел на кавказского гостя, вздохнул и медленными, какими-то неровными движениями начал складывать в одну стопу денежные скибки, разбитые по сотням.
Сложил их в горку, похожую на кучку плоско сдавленного пепла, и решительным движением придвинул деньги к тамаде. Махнул рукой будто бы вдогонку:
– На! И никогда больше не спорь в ресторане гостиницы «Северная».
Надо было видеть лицо воскресшего из нетей лицо грузина, он немедленно собрал себя в кучку – только что состоял из разных частей, неоднородных и разрозненных, не совмещающихся одна с другой, и вдруг вновь стал единым целым.
Редкая способность самовосстановления.
Выпитый коньяк в организм Шихмана не проник, в желудок не попал, извините за физиологические подробности, минут через пятнадцать он поморщился и тронул себя рукой за живот:
– Выпить столько жидкости – штука для моего возраста неподъемная. Мне надо в туалет.
Тамада, окончательно обратившийся в прежнего тамаду, уверенного и голосистого, сделал рукой широкий, на половину зала жест:
– Канэчно, канэчно, дарагой…
Шихман извиняющимся движением прижал руку к груди и неспешно удалился в туалет, там длинной небрежной струйкой выдавил из себя коньяк, спустил в старый, корабельного типа толчок, прополоскал над раковиной рот и через несколько минут вновь появился в ресторанном зале.
Зал не выдержал, зааплодировал ему, такие люди, как Шихман, в Марьиной Роще всегда считались героями, соответственно и аплодисменты они зарабатывали, как герои – мешками. Шихман неожиданно смутился и боком, словно бы ему не хватало места, прошел в свой угол, там беззвучно, почти невесомо опустился на сиденье стула.
За счет тамады-грузина он заказал себе еще пятьдесят граммов коньяка, ломтик лимона и сидел в ресторане целых полтора часа, трезвый как стеклышко, вызывая удивление, схожее с обмороком – при виде его люди даже говорить не могли, слова у них прилипали к языку, к нёбу, застревали на губах, – умолкали даже лихие говоруны.
Марьина Роща знает много таких историй, но не все рассказывает, так они и уплывают со временем в бывшесть, становятся прошлым и в конце концов забываются.
Прожил я в Марьиной Роще пять лет. Через пять лет Леонид Петрович Каминский решил жениться. Естественно, для жизни ему понадобилась вся квартира, целиком, да и избраннице его не хотелось делить жилплощадь с кем-то еще, к их семье отношения не имеющем, и я оказался за бортом дома номер 114, что по Шереметьевской улице. Комнатку, узкую и длинную, как чумацкий обоз, я снял в другом месте, далеко от Марьиной Рощи – в Тушино.
За дверью комнаты начиналось огромное голое поле, к Москве никакого отношения уже не имевшее, это была то ли Калининская область, то ли Владимирская, то ли Московская, я не знаю. И на новом месте я также никого не знал.
По ночам на поле мелькали длинные серые тени, – дело было зимой, – словно бы волки кого-то гоняли из одного угла в другой, в небо поднимались жесткие хвосты снега, в ночи возникали и тут же пропадали зеленоватые тусклые огни, рождали на коже колючую сыпь. Жутковато делалось от тех таинственных картинок.
Но унынию поддаваться было нельзя, и для этого были свои причины: там же, в Тушино, готовился к сдаче новый кооперативный дом, в котором была и моя квартира, так что через некоторое время я рассчитывал переехать туда. Вложил я в квартиру все деньги, что у меня имелись, еще кое-что занял, но все долги, и вообще, все долги мира, были совершенно ничем в сравнении с крышей над головой, которую я должен был скоро получить.
Мне не надо будет жить приходить в чужое помещение на ночь, живущее, может быть, совсем по другим законам, чем старался жить я, и это грело душу… Ради этого я готов был жить временно где угодно, даже в землянке или где-нибудь под кустами.
Я ходил смотреть достраивающийся дом, около которого высились горы мусора, валялись какие-то мятые, заляпанные известью и раствором бадейки, бочки, корыта, перекошенные, разбитые, раздавленные ящики и коробки. Стройка есть стройка, у нее всегда бывают отходы.
Дом был большой, длинный, – как и тот, что остался в Марьиной Роще, – девятиэтажный, имел несколько подъездов. Где, на каком этаже находилась моя квартира, я не пока не знал – жеребьевки еще не было.
