Словом, все находилось впереди, в будущем, а пока надо было ставить точку над тем, что происходило раньше, – вернее, не точку, а запятую. Вообще-то у разного творческого люда считается: поменяв жилье, человек меняет свою судьбу. У меня это тоже произошло, с обувной фабрики «Парижская коммуна» я ушел в «Литературную газету» – младшим корреспондентом, временно, променял запах кожаных башмаков на дух свежей типографской краски, которой пахнет всякое только что выпущенное издание, – очутился в мире совсем ином… Но Марьину Рощу, прошлое свое вспоминал часто.
Вспоминал и первые дни пребывания в квартире Лени Каминского, угол мрачного купеческого лабаза, смотревшего нам в окно, газеты, повешенные на стекла, мутную физиономию любопытствующего пенька, клопов, которые появились в том доме очень скоро – переползли из соседних, старых марьинорощинских домов, помнивших, наверное, не только революцию и нашествие Наполеона, но и шустрых поляков, пытавшихся усесться на российский трон. Бороться с клопами было очень непросто.
У меня лично они, например, облюбовали раскладушку, а точнее – гнутые алюминиевые трубки, из которых та была собрана. Набивалось клопов в трубки столько, что их могло хватить на всю Марьину Рощу, да еще можно было обеспечить этими плоскими настырными насекомыми пару-тройку многонаселенных московских районов.
Ну как с ними можно было бороться? Выгонять из алюминиевых тоннелей тонкой гибкой прутинкой? Или громко стучать по металлу гаечным ключом?
Но почти всегда, когда основательно поскребешь пальцами затылок, найдется какой-нибудь выход. Иногда такой, что его и придумывать не надо – он давно известен.
Каждый вечер я перекидывал раскладушку в ванную, кипятил чайник и через отверстия, к которым крепились пружины раскладушки, заливал кипяток в алюминий. В результате клопы оказывались на дне ванны, плавали там в остатках кипятка, вареные – кипятку сопротивляться они еще не научились. И не говорите, что голь на выдумку не хитра – очень даже хитра, по себе знаю.
Когда я наконец-то переехал в собственную квартиру, уже в Тушино, то постарался, чтобы ни один клоп не увязался за мною. Думал, не получится. Получилось. Очень даже неплохо получилось.
Но плоских вонючих чебурашек этих я запомнил на всю оставшуюся жизнь. Изобретательны они были, как настоящие людоеды. Прыгали на раскладушку с потолка либо с боковой стены, если я под алюминиевые ножки подкладывал можжевеловые ветки; уползали под обои и в межпотолочные перекрытия, стоило только обрызгать комнату едким спреем; прятались в складках одежды и без всякой опаски путешествовали по Москве. Если же им нравилось какое-нибудь другое место, где было лучше, чем в Марьиной Роще, – бесстрашно десантировались.
Вот такие это были клопики.
Они могли прыгать на раскладушку не только с потолка, это дело нехитрое, стоит лишь выбрать правильную точку, а дальше все зависит от летного мастерства, – могли прыгать со шкафа или книжной полки, а это – штука более мудреная. Тут ведь надо быть математиком, чтобы рассчитать траекторию полета, да еще – разбежаться, взять разгон, чтобы вместо спящего человека не унестись в открытую форточку… Клопы здешние умели быть и математиками.
Леня Каминский, оставшись один в квартире, молодую жену привести туда не сумел – не склеилось что-то и, кряхтя привычно, потирая после завтрака на маленькой кухне виски, садился за докторскую диссертацию – с ней у него тоже не все ладилось…
Жизнь продолжалась. Оставаться в своей квартире в одиночестве он не захотел, вскоре обзавелся таким же, как я, жильцом – кстати, моим товарищем институтской поры.
Прошло еще несколько лет и Леня Каминский умер – ночью остановилось сердце, никто не сумел прийти ему на помощь, и Леонид Петрович перекочевал на одно из кладбищ… Приехал его сын и продал квартиру, бывшую нам надежным пристанищем (а для меня вообще берегом юности), другим людям.
Да и Марьина Роща к этой поре уже изменилась, стала другой. Не такой, как нынче, до этого она еще не доросла, но – другой…
И лабазов угрюмых, темных не стало, и домов, вольно расползающихся, словно деревянные гусеницы, по здешней земле, и народа прежнего, лихого, жившего в опасно тихих проездах, не стало… А вот проезды сохранились. Их было четырнадцать. Четырнадцать осталось и сегодня.
Столько одноименных проездов многовато даже для такого большого города, как Москва. Впрочем, Москва со временем будет, наверное, еще больше, чем ныне, произойдет это, когда столица сомкнется с Калугой. Недавно она один шаг к Калуге сделала, не дотянула только чуть-чуть, остановилась на границе Калужской области. Но это не предел.
