Минуты три Ханин обеспокоенно смотрел на нее, потом включил мотор – хоть и кусался бензин, а беречь его сейчас не следовало, здоровье жены было дороже. Он невесомо погладил Нину Федоровну рукой по плечу и произнес едва слышно:
– Милая моя!
В ушах у него возник звон, словно бы он угодил под удар снаряда и тот вмял Ханина в землю, глаза стало щипать.
Прошло еще несколько минут, прежде чем Нина Федоровна обрела способность говорить, она шевельнулась, переставила ноги на тесном полу «иномарки» и с шумом выдохнула:
– Уф!
– Замерзла? – участливо спросил Ханин.
– Не то слово, – прохрипела незнакомым голосом Нина Федоровна. Белые неживые складочки, возникшие на ее щеках, исчезли. – Чем раньше ты сделаешь печку в машине – тем лучше. Я хоть сюда буду бегать греться.
– Постараюсь сделать как можно быстрее. – Ханин стер с бокового стекла искристый морозный рисунок.
Нина Федоровна достала из кармана пачечку денег, выложила себе на колени. Иван Сергеевич восхищенно наклонил голову.
– Ты молоток у меня, Нинон, – произнес он звонко, как в молодости. – Похоже, мы с тобой действительно выкрутимся, вылезем из ямы.
– Выкрутимся и вылезем, – твердо пообещала ему Нина Федоровна.
Обогревательный агрегат – неказистую на вид, но прочную и надежную печушку Ханин склепал в сарае сам. Установил ее в салоне на месте переднего сиденья, Нину Федоровну переместил на заднее сиденье.
– Там ты спать, как на диване, можешь, – сказал ей Ханин, – и тепло и просторно. – Перекрестил печку и бросил в ее холодное нутро два небольших поленца. – Ну, благословясь!
Печка очень быстро нагрела крохотный салон «иномарки». Иван Сергеевич азартно потер руки.
– Жизнь у нас стала, как в Гражданскую войну – те же условия, то же желание выжить.
Трубу Ханин вывел в боковое стекло. Собственно, само стекло он снял, вместо него вырезал плотную фанеру – имелся у него кусок прочного материала, который шкилевские мужики называли «самолетной фанерой», его он и пустил в дело, постарался, чтобы труба вошла в отверстие свободно, щель обложил асбестовой прокладкой, чтобы фанера не горела, – получилось хоть и не очень красиво, но надежно.
Растопив печку, Ханин проверил, не идет ли дым сквозь прокладку в кабину, и позвал жену.
– Ну как тебе нравится такое сооружение? – спросил он.
– Похоже на паровоз с боковым выхлопом… Кто у нас был первым изобретателем паровоза? Дедушка Ползунов?
– Не помню.
Нина Федоровна не выдержала, засмеялась.
– Почему паровоз? – с некоторой обидой спросил Ханин.
– Дыма слишком много.
– Ну и что? Это хорошо. Дым-то ведь на улицу идет, чем больше дыма – тем теплее. Вот если бы в кабину шел – тогда другое дело.
– Извини меня, старую дурру, – взглянув на лицо мужа, сказала Нина Федоровна, – извини, не просекла.
– Ну и словечки у тебя, Нинон, – пробурчал Ханин, – молодежный э-э… говорок.
– А то, что ты меня Нинон зовешь – не молодежный говорок?
– Нинон – это совсем другое дело. – Ханин демонстративно вытащил из-под куртки шерстяной шарф. Кабина нагрелась в пять минут. А если еще добавить пару поленьев – до рубахи раздеваться можно. И затрат на бензин никаких.
Нина Федоровна по-девчоночьи поцокала языком, вытянула перед собой ладони, потерла их одна о другую.
– Хватит добывать огонь трением – все равно не добудешь. На рынок теперь будем ездить с печкой, торговать поочередно: один торгует, другой греется.
Так и поступили.
Правда, поторговав немного, Иван Сергеевич вернулся в машину с грустным лицом:
– Совсем я торгашом, Нинон, сделался. Как бы мне не перевестись из праведников в грешники.
Нина Федоровна все поняла, обхватила мужа обеими руками, прижалась к нему, затихшему в глухой сердечной тоске. Разве думал он, герой войны, вечный труженик, что старость его придется на такое безобразное время и будет такой незавидной? Лучше было бы остаться вечно молодым на ростовской земле или под Кенигсбергом и никогда не покидать тысяча девятьсот сорок третий или сорок пятый годы…
Легко рассуждать, легко давать советы, да трудно исполнять все это. Настывшее на морозе лицо Ивана Сергеевича понемногу отмякло, кожу, натянувшуюся на скулах, стало колко пощипывать, ему показалось, что на глазах у него сейчас появятся слезы… А этого как раз не хотелось бы.
Нина Федоровна представила себя на месте мужа, ей сделалось обидно и одновременно неприятно, она немо укорила себя: как же она сделалась слепой, не увидела того, что лежит на поверхности? Она же загонит своего Ивана в гроб, давление у него станет триста пятьдесят на двести сорок, а этого не выдержат ни сосуды, ни сердце, и Иван Сергеевич тихо ткнется головой в руль «запорожца» или в обледенелый сугроб, если будет находиться на улице… Нина Федоровна напряглась – ей показалось, что часть ее сил перекачивается, переходит в Ивана Сергеевича и он, подозрительно замерший, словно бы его пробила шальная пуля, выпрямляется на сиденье «иномарки», обретает прежнюю бодрость.
