Кавказцы переглянулись, дружно хмыкнули, затем издевательски засмеялись, в них словно бы была заложена одна и та же программа. Они и похожи были друг на друга разительно – с непроницаемыми черными глазами, белозубые, с синей хрустящей щетиной, колюче проступающей на щеках, и развинченной походкой, и одеты были в одинаковые черные полупальто, сшитые из дорогого плотного кашемира. Наружу выглядывали одинаковые шелковые шарфики, модные, с рисунком в виде пиявок, стручков перца и чего-то еще, неведомого Ханину, снизу из-под одежды выглядывали брюки, сшитые из синтетического материала, украшенные лампасами, – как у маршалов военной поры.
А вообще-то грузинцы были ухоженные, благоухали одеколоном, какими-то душистыми заморскими мазями, Иван же Сергеевич стоял перед ними задубелый, с одеревеневшими на морозе щеками и негнущимися от холода руками. Напряжение его, усталость не были понятны этим молодым, хорошо одетым и толком не знающим, что такое настоящий мороз, людям.
– Значит, ты, старик, не понимаешь, что мы хотим от тебя? – спросил один из кавказцев, кокетливо отставил в сторону ногу.
– Нет.
Кавказец вновь переглянулся со своим напарником и опять им сделалось весело. До Ханина не сразу дошло, что они просто потешаются над ним. Наконец им надоело смеяться и один из них, – тот, который все время кокетливо, будто балерина, отставлял ногу в сторону, – похоже, старший, – резко, в один миг стянул со своего лица доброжелательную маску и зло сощурил глаза.
– Не притворяйся дураком, старик, – сказал он. – И из нас не делай дураков.
– Я и не пытаюсь делать из вас дураков, – дрогнувшим голосом проговорил Ханин. – И сам я не дурак.
– Дурак ты, дед, набитый, – лениво проговорил грузинец, страдавший тягой к кокетству, потом сделал шаг вперед и провел рукой по лицу Ханина, – и ты хорошо знаешь, что за разговор у нас должен быть. Не виляй хвостом, старый павлин. Ты находишься на нашей территории, защищен нашей крышей… За это надо платить, понял? Иначе я сейчас включу счетчик и завтра мы с тебя спустим шкуру вместе с ботинками. Понял?
Запоздало отшатнувшись от грузинца, Ханин ощутил, чем пахнет его рука, – пахла она духами, тонкими, нежными, женскими, и одновременно навозом, провинциальным нужником. Вполне возможно, не так давно он ублажал, гладил своими пухлыми ладонями какую-нибудь волоокую девицу, а потом, пустившись в путь-дорогу, сделал остановку около лесопосадки и сбегал в кусты опорожниться. Задницу вытер пальцем, а руки после этого не то чтобы удосужился протереть салфеткой – не протер даже снегом.
Лицо Ханина передернулось брезгливо, он сплюнул себе под ноги.
– Чего-о? – проговорил грузинец непонимающе, уголки рта у него задергались, он неверяще покачал головой. Снова провел пальцами по лицу Ханина.
Закончить движение он не успел. Ханин резко присел, ушел вниз, будто рыбацкий поплавок, пальцы правой руки у него сами по себе, автоматически сложились в увесистую чушку, способную выбить дух из кого угодно, даже из носорога, в следующий миг он припечатал эту чушку к подбородку грузинца.
Мюрид, прибывший с гор Кавказа в среднюю полосу России, чтобы обзавестись деньгами, глухо крякнул, изо рта у него выплеснулся плевок, густой, как у верблюда, и грузинец, будто некая диковинная птица, приподнялся над землей. Ханин, сделавшийся небольшим, крепким, косолапым, прочно стоящим на земле, присел еще ниже и во время это сделал – мимо него, прямо около лица пронеслись два башмака грузинца, заваливающегося на спину, с застрявшими в рифленых подошвах полосками снега.
Сын Кавказа всей спиной припечатался к земле, внутри у него гулко, будто у мерина, екнула селезенка. Ханин боком, будто рассерженный краб, переместился в сторону, подступая ко второму обидчику, тот хапнул себя по карману куртки, проверяя, есть ли у него что-нибудь увесистое, чтобы отбиться, ничего не обнаружил, и лицо его плаксиво скривилось.
Он поспешно отбежал на несколько шагов от Ханина, остановился и воскликнул надорвано, словно бы у него лопнули голосовые связки:
– Не надо! – Потом добавил все тем же надорванным, теряющим свою силу голосом: – Прошу вас! Не надо!
– Надо! – твердо проговорил Ханин, снова по-крабьи жестко цепляясь ногами за землю, передвинулся к кавказцу.
На фронте Ханин ходил в разведку, научился там кое чему. В частности, коротким точным ударам… Там ведь могло быть одно из двух, или-или – либо ты оглушишь немца и будешь на коне, либо немец оглушит тебя, третьего не было дано. Был у Ивана Сергеевича случай, когда он сплоховал: в гитлеровском окопе, куда он свалился в длинном бесшумном прыжке, на него насел дюжий немец, похожий на мясника. Ханин, отбиваясь от фашиста, отпрянул назад, развернулся, чтобы нанести удар половчее, но у него неожиданно под ногами поехала земля.
Удар получился пшиковый. Лучше бы он его и не наносил, а выдернул нож из-за голенища сапога и полоснул фрица острием по глотке – вернее было бы. А так достал кулаком только до подбородка, отшиб себе костяшки пальцев и свалился на дно окопа.
