Наждачно скрипел снег под колесами «иномарки», низко над дорогой, придавливая к земле деревья, висело тяжелое темное небо, из обрубка железной трубы валил, плюясь красными искрами, дым, накатанный большак неторопливо уползал назад. Казалось, что «запорожец» стоит на месте, вхолостую вращает колеса, а земля все-таки движется, кряхтит, уползает упрямая назад – вертится, словом… А раз земля вертится, то и жизнь идет.
Напрасно считал Ханин, что кавказцы испугались и больше не появятся на трассе под Ефремовом; когда кавказцев много, с перевесом примерно семь к одному, они никого и ничего не боятся.
С неделю Ханин с женой беспрепятственно появлялись на московской дороге, торговали, радовались каждому рублю – ведь на вырученные деньги можно было не только купить новые галоши, но и починить крышу, и выпрямить покосившуюся стенку в пристройке, и переложить в доме печь, и перебрать старый, кое-где просевший пол. – Иван Сергеевич азартно хлопал ладонью о ладонь и строил радужные планы на будущее.
В погребе надо было вскрыть бочку с моченой антоновкой и яблоки также вынести на продажу.
О грузинцах он старался не вспоминать. Да и не в обиде он был уже на них. Ну, подумаешь, человек захотел пятерней провести по его лицу… Да не Ивана Сергеевича он унизил, а самого себя… Ну а то, что Ханин не сдержался, отправил его едва ли не в нокаут – вполне объяснимо. К таким выпадам надо относиться терпимо. Надо полагать, что и грузинцы отнеслись к борцовским выпадам терпимо. Ведь они, в конце концов, человеки.
Не следовало Ивану Сергеевичу Ханину настраиваться на такой благодушный лад: жизнь – штука жестокая. Она и раньше была жестокая, а сейчас особенно…
К концу января морозы отступили, воздух неожиданно наполнился весенним ароматом, словно бы на деревьях начали набухать почки, птицы, обманутые оттепелью, ожили, засуетились, загалдели, даже угрюмые клювастые вороны и те, растеряв свою спесь, начали чирикать по-воробьиному, – но тепло продержалось недолго, вскоре мороз снова сжал землю в своих железных тисках.
Облюбованное место на трассе продолжало приносить Ханиным доход, хотя и небольшой он был, но все-таки это был доход.
В тот день в десяти метрах от Ханина, горбившегося с подносом на обочине, остановилась знакомая «ауди», в приоткрывшемся окне показалось опухшее – опухло, видать, от хлопот и заботы о судьбе России, лицо кавказца, которого Ханин отправил в нокаут, грузинец, яростно вращая глазами, коверкая слова, путая ударения и запятые, прокричал Ханину:
– Ты покойник, старик! Ты подписал себе смертный приговор!
Ханин сжал губы в твердую линию и сделал шаг вперед. Грузинец поспешно нажал на кнопку автоматического подъема стекла, темная, затонированная в пороховой цвет половинка бокового окна проворно поползла вверх… Грузинца не стало, и «ауди» не стало – исчезла. Ханин оглянулся на свою усердно дымившую патрубком машиненку, стоявшую в стороне, разглядел за ветровым стеклом лицо Нины Федоровны, и холод сжал ему грудь. Ханину сделалось страшно. За себя он не боялся – трепетать и сжиматься в комок от страха отвык еще на фронте, – боялся за Нину Федоровну.
Вдруг он снова увидел белую «ауди» – машина развернулась на автобусной остановке, где было побольше места, чем на трассе, и теперь, похожая на большую, испачканную дорожной грязью мышь, стремительно шла в обратном направлении. Ханин проводил ее глазами, усмехнулся.
Холод, натекший ему в сердце, не проходил. Он скосил глаза на продукты, выставленные на подносе, и подумал, что в первый, пожалуй, за все время раз он готов уехать домой, не продав товар…
Собственно, ничего страшного в том, что товар не продан, нету – он же не давал никаких обязательств ни себе, ни Нине Федоровне. Перед глазами возникла белесая муть, схожая с морозным туманом, уменьшила пространство, он отер ладонью лицо и собрался, будто сказочная избушка, развернуться к своей «иномарке» передом и к задымленной дороге задом, как вдруг около него остановилась черная длинная машина.
«Американская», – безошибочно определил Ханин.
В окошке, как в некоем заморском тереме, показалось приветливое женское лицо. Глаза большие, серьезные, участливые, обрамленные золотым ободом очков.
– Замерз, дедуня? – спросила женщина.
– Замерз. Мороз-то – минус двадцать восемь. Нынешняя зима – всем зимам зима. Никогда таких холодов в наших краях не было.
– Сколько стоит все это богатство? – женщина сделала круговое движение головой. – А?
«Балерина, – неожиданно подумал Ханин, – или что-то вроде этого».
– Все? – неверяще переспросил Ханин.
– Все!
На подносе высился кочан фирменной ханинской капусты, рядом лежали два куска сала, мороженый круг молока и яблоки, выглядевшие так, будто их только что сорвали с дерева, килограмма два. В тепле яблоки оттают и будут сладкие, как городское мороженное.
Ханин назвал цену.
– Давай-ка, дедунь, все это сюда. – Женщина протянула в окошко деньги – три розовые бумажки, улыбнулась мило, доброжелательно, словно богиня какая-то, и, забрав товар, скомандовала водителю – черноволосому, похожему на жука человеку: – Вперед!
