Ханин ощутил, что на лбу у него проступил горячий едкий пот, сполз на кончик носа, через мгновение на носу уже висела большая мутная капля. Он дернул головой, удивляясь тому, что способен засекать такие незначительные мелочи, поправил висящее вверху зеркальце, из которого неожиданно исчез метнувшийся куда-то вбок грузовик, в следующее мгновение понял, почему он исчез – дорогу пересекала широкая, растворившаяся в солнечном свете лощинка, она почти не имела тени, словно бы солнце било в эту лощинку отвесно, смазывало края, опускала их до уровня дна, водитель грузовика с высоты своего дерматинового дивана хорошо разглядел лощинку и соответственно совершил маневр.
Ханин сделать маневр опоздал, «запорожец», жалобно охнув, взлетел вверх, под колесами у него засвистел ветер, – Ханину даже показалось, что у машины сейчас отвалится низ, само днище, но «иномарка» была сработана крепко, над ней корпели толковые руки, «запорожец» снова издал надорванный, с жалобным оханьем стон, приземлился, подпрыгнул, снова приземлился и как ни в чем не бывало покатил дальше.
Грузовик одолел выбоину краем и тоже прыгнул – лишь твердые ошмотья снега полетели в разные стороны, да над кабиной взрябился и словно бы загустел морозный воздух… Гриб-васюха был толковым водителем, видать, раньше пахал на сложных северных трассах, знал, чем одна канава отличается от другой.
Васюха дал газ, укатанный снег загудел под шинами возбужденно, Ханин направил свою «иномарку» по косой к кромке дороги, пошел вдоль нее, в следующее мгновение понял, что совершает ошибку, грузовик может прижать его к высокой, обледеневшей до железной твердости обочине и расплющить его, помотал протестующе головой и поспешно вывернул руль, уходя от опасной обочины на середину дороги.
Нина Федоровна застонала, голова у нее обессилено свалилась на плечо мужа. Волна печали, какого-то обжигающего внутреннего ужаса накатила на Ханина, он сглотнул сбившийся во рту соленый комок – наверное, до крови прокусил себе губы. Комок мешал дышать. Ханин пропихнул его в себя, поморщился, прошептал, с трудом шевеля твердыми белыми губами:
– Нинон!
Водитель, сидевший за баранкой грузовика, прибавил скорость – он пошел в очередную атаку.
– Давай, давай, – просипел Ханин, – в нужный момент ты начинаешь свое наступление.
Под правую, покалеченную сторону «иномарки» попал кусок льда, машина вновь подпрыгнула, из патрубка вылетел огненный сноп, будто из широкой ноздри Змея Горыныча, обдал пламенем всю машину, Ханин ухватился за руль покрепче, в следующий миг «запорожец» благополучно приземлился, вновь густо сыпанул дымом и искрами…
Грузовик несся за «запорожцем», как щука за лакомой брюхастой рыбешкой, не отпускал от себя ни на шаг и сейчас снова пошел на сближение. Ханин продолжал в навесное зеркальце следить за грузовиком, попробовал даже разглядеть лицо водителя, но не сумел: в ветровом стекле бледнело плоское пятно, и все, а каковы черты, что в глазах у него – не видно было… Ханин черкнул бортом о железную наледь и полетел в противоположную сторону, грузовик так легко совершить маневр не сумел, врубился в высокую закраину, превратил ее в крошку, с ревом развернулся и вновь устремился за «запорожцем».
– Ну-ну… – Ханин словно бы подстегнул человека, чье лицо он не смог разглядеть, – давай, мразь, только не ошибись…
Во рту вновь возник соленый горячий комок, Ханин, не опуская головы, сплюнул – на грудь шлепнулся кровяной сгусток, пополз на живот, пачкая одежду, но Ханин не обратил на него внимания, цепко держался глазами за грузовик, выписывающий позади «запорожца» кренделя, взбивая фонтаны снега и мерзлого крошева.
Хоть бы встречная машина появилась или тракторишко какой-нибудь, с тележкой, груженной соломой, – все отсек бы преследователя, но нет, пусто на большаке: в сильные морозы народ на периферийных дорогах старается не появляться… Холодно.
– Давай, гаденыш, – просипел Ханин упрямо, не отрывая взгляда от навесного, мутного от старости зеркальца. – Ну! Давай, давай…
Грузовик прибавил скорость, Ханин же, наоборот, чуть сбросил обороты. Главное, все рассчитать до мелочей, до метра, до сантиметра… Как на войне.
Человек, сидевший за рулем грузовика, растянул губы в мстительной улыбке. Подогретый неудачными попытками раздавить горбатого клопа, мечущегося перед ним, он продолжал злиться – не ожидал от «запорожца» такой прыти и верткости, а от приговоренных стариков – такой тяги к жизни.
Если раньше седой дядечка, управлявший ушастым, и вызвал в нем жалость – мужичонка даже был готов попросить у него прощения, то сейчас на смену пришла обжигающая злость, от которой даже дыхание перехватывало, а рот распахивался сам по себе.
– Ну лох, ну лох… – заведенно бормотал мужичонка, совсем не слыша того, что говорит, и цепко сжимал лапами руль. – Ну, лох!
Одного нажима колеса было достаточно, чтобы этот прыгающий железный пузырь лопнул вместе с начинкой, со стариком и бабкой, сделать это было легко, и тем не менее мужичонка был бессилен – старик уже несколько раз умудрился обхитрить его.
