От удара, прозвучавшего как взрыв, у грузовика сорвало левое крыло, в мелкие сверкающие брызги рассыпалось ветровое стекло. Киллер закричал обреченно, прижался к рулю узкой непрочной грудью, попробовал выровнять грузовик, но скользящая на колесах, как на коньках, тяжесть потеряла управляемость, машину понесло по дороге боком, в следующий миг грузовик вновь всадился в отвал, с него сорвало второе крыло и капот, под колеса попал твердый порог – мерзлый, прочный, как металл, грунт и грузовик взлетел в воздух.
На ходу с него сорвало одно колесо, швырнуло под машину, грузовик накренился, ткнулся носом в снег, в воздух взлетела целая копна ледяного сеева, из кабины раздался прощальный крик киллера, и тяжелый автомобиль с грохотом закувыркался по дороге.
Ханин сбросил скорость, лицо у него задрожало, внезапно заслезившимися глазами он поймал в зеркальце искореженный корпус грузовика и покачал отрицательно головой – он не верил тому, что видел.
Перевел взгляд на Нину Федоровну, на прогоревшую печку – слава богу, что она прогорела, иначе бы вывалившиеся дрова и угли сожгли бы «иномарку», заранее приготовленные, но не попавшие в печку мелко наколотые поленья с громким стуком скакали по днищу кабины, словно два десятка Буратино, испеченных папой Карло и теперь настырно рвущихся на волю, – потом снова поглядел на Нину Федоровну и губы у него предательски, будто в плаче, поехали в сторону.
Он хотел было остановить «иномарку», но в следующий миг отказался от этой мысли, останавливаться было опасно, и нажал ногой на педаль газа. Километра через четыре он все-таки остановился, перегнулся через сиденье к Нине Федоровне и, ощущая жалость, сострадание, прижал ее голову к себе.
– Нинон, Нинон… – забормотал он полубессвязно.
Нина Федоровна это бормотанье услышала, шевельнулась трудно, со стоном, словно бы в ней было что-то покалечено, вздохнула.
– Нинон… Нинон… – вновь почти бессвязно, нежно прошептал Ханин. – Очнись, пожалуйста!
Нижняя губа у жены была разбита, на ней запеклась кровь. Ханин вышел из машины, выбрал на обочине место почище и зачерпнул в ладонь немного твердо, каменно хрустящего снега, кинул в сухой раскаленный рот. Пожевал.
Вкуса, жесткости, обжигающей льдистости снега не почувствовал, разжевал его, как обычную, не имеющую ни горечи, ни сладости мерзлую кашу. Выплюнул себе под ноги, сверху припечатал еще один кровяной плевок. Вот такие-то дела… Как на войне.
Он обошел машину кругом. Вид у «запорожца» был жалкий. Ханин ободряюще похлопал его по помятому, со свежими следами облупившейся краски корпусу, проговорил, обращаясь к машине, как к живому существу:
– Ничего, ничего… Нам главное – до дома докатиться, а там… там мы все выправим, заштукуем, замажем, залатаем, закрасим и навинтим новые гайки. – Он вновь похлопал ладонью по корпусу, потом забрался в кабину и обеспокоенно посмотрел на жену. С трудом зашевелил твердыми непослушными губами: – Нинон! – аккуратно прикоснулся кончиками пальцев к ссадине, из которой текла кровь. У другого кровь могла вызвать испуг, жалость, страх, истерику, а у Ханина несколько засыхающих капель, стекших на лицо, вызвали нежность: раз течет кровь, значит, человек живет…
Нина Федоровна открыла глаза, увидела мужа и на ресницах у нее вспухли слезы. Ханин прижал к себе ее голову.
– Не плачь, пожалуйста, – пробормотал он, ощущая, как у него противно, не по-мужски задрожали губы, голос свалился на шепот, проговорил едва слышно: – Моя хорошая…
Он словно бы нырнул в свое собственное прошлое, нашел там самого себя и невесту свою, длинноногую Нинку Карабанову… И в голове ее нет седых волос, кожа на лице упруга, и она волнует его так же сильно, как волновала когда-то…
– Ты жив? – едва слышно прошелестел голос Нины Федоровны.
– Как видишь, – благодарно смежив глаза, откликнулся Ханин.
– Я за тебя очень боялась.
– А я за тебя. У меня сердце разрывалось от боли, когда я смотрел на тебя – ты была без сознания…
Нина Федоровна обеспокоенно зашевелилась.
– А этот…
– Кто?
– Ну, который нас преследовал…
Ханин усмехнулся печально.
– Больше не преследует. Ему сейчас не до этого. – Ханин втянул в себя воздух, пропитанный духом гари, спаленного железа, бензина, резины, пластика, Нина Федоровна засуетилась, пробуя подняться и посмотреть, куда же подевалась страшная машина, преследовавшая их, Иван Сергеевич ее намерение угадал и решительно пресек его. – Ты лежи, лежи, Нинон… Скоро мы будем дома.
Без печки кабина «запорожца» быстро остыла, по окнам побежала изморозь с диковинными растительными рисунками, Ханин поправил спинку сиденья под головой жены и поспешно запустил мотор. Надо было поскорее покинуть это место и вообще забыть про него, как и про все иное, что произошло, – выплеснуть из головы и забыть.
Иначе, если вся эта гадость останется в памяти, то жизнь обретет совсем иные цвета, в ней будет много неприятного, это Ханин хорошо понимал.
