Жена моя Марина, человек сердобольный, всегда обращавшая внимание на животных, попадавшихся ей на глаза, старавшаяся угостить их чем-нибудь вкусным – конфетой, бубликом, куском котлеты или половиной сардельки, каждому рту свое, в общем, – немедленно приобрела ошейники и натянула на щенков, после чего ласковая черная Ночка исчезла, – судя по всему, ее забрал кто-то из жителей деревни, примыкавшей к нашему поселку, а второй щенок – Рыжик, помесь породистого папы и двортерьерихи-мамы, остался.
Для него соорудили вольер. К этому вольеру зачастили со своими визитами бездомные собаки, они завистливо рычали, гавкали, пробовали делать подкопы – завидовали щенку, который неожиданно для себя обрел хозяев в капризном писательском мире. А вообще, писатели – народ ненадежный, неплохо бы пристроить щенка, которого за яркую, с позолотой шкуру продолжали звать Рыжиком, к кому-нибудь из постоянных здешних обитателей, но увы, сделать это не удалось.
Щенка начала опекать, стараясь держаться рядом с Мариной, одна серьезная дама, похожая на большую ходячую скульптуру, которую местный люд звал Эмилькой Ивановной. Она похоронила мужа-фронтовика, вырастила дочь, характер имела независимый, из-за чего ее невзлюбило литфондовское начальство, возглавляемое изворотливой и вороватой лисой мужского рода, очень любящей лакомиться чужими курами и считавшей, что выше золотого тельца нет ничего на свете, Марина, например, только за одно это ненавидела лису и поддерживала вдову… На сложный характер ее старалась не обращать внимания.
– Рыжика не надо никуда отдавать, – выпрямившись гордо, заявила Эмилия Ивановна, – я сама его воспитаю. Л-лично!
Слово «л-лично» она произнесла по-генеральски, с большим значением, придав ему особый смысл. Эмилия Ивановна умела это делать блестяще, готова была даже в театре выступать. Под бурные продолжительные аплодисменты, как любили писать в газетах ее молодости.
– Хорошо, – смиренно согласилась Марина, наклонила голову одобрительно – ей нравился славный щенок с крупными лапами и шерстью гнедого лошадиного окраса с примесью золотизны, – она любила собак, котов, белок, синиц, дятлов малых и больших, поползней, снегирей, ворон, гаечек, соек, зорянок, щеглов, поддерживала их едой – одних жидким кормом из магазина, других семечками с рынка, и эти зависимые от людей души старались отвечать ей такой же любовью, – я буду помогать.
Около сгоревшего балка соорудили небольшой вольер, но держать там Рыжика было несподручно – далеко, пустынно, щенка может легко отравить какой-нибудь злодей, практика на этот счет в поселке имелась, поэтому вольер перенесли туда, где были люди, – они могли в случае чего и щенка защитить, и бродячую стаю прогнать, и еды в вольер принести.
Эмилька Ивановна рьяно взялась за дело, очень энергично взялась и сварила щенку похлебку. Рыжик похлебку послушно съел. По физиономии его не было понятно, доволен он или нет.
Вскоре щенок подрос, научился рычать, даже попробовал лаять, но голос у него был ломкий, слабый, ничего грозного в этом неокрепшем лае не было; Эмилия Ивановна, послушав его, только посмеялась, махнула рукой и решила угостить щенка остатками каши – все-таки это мужская еда, на ней Рыжик должен будет подрасти.
Рыжик подрос, превратился в коренастого, очень упрямого пса, у которого при виде людей глаза делались красными, угрюмыми, и он начинал рычать так, что тряслось все его тело, будто пес решил выплюнуть из пасти заряд дроби или, в крайнем случае, свои зубы.
Если ночью в поселке появлялись вороватые гастарбайтеры, чтобы прихватить что-нибудь плохо лежащее, Рыжик не давал им это сделать, хрипящим лаем буквально вышибал непрошеных гостей за ограду поселка. В темноте обладатель такого лая явно мнился гастарбайтерам собакой величиною с лошадь.
Вот во что превратился слабенький неокрепший голос Рыжика, хотя до лошади еще не дорос – каши пока съел мало. И хорошо, что вороватые иноземцы не смогли разглядеть его в темноте, иначе ухлопали бы из обычной рогатки.
Эмилия Ивановна тем временем занялась неразрешенным строительством – решила расширить площадь и к кирпичному коттеджу приляпать сооружение казарменного типа из крупных, пористых, с рисунком, похожим на замерзшую кашу, блоков и, будучи человеком с непростым характером, вступила в очередную тяжбу с литфондовским руководством, которое, впрочем, ни гибкостью, ни умом не отличалось, и всех, кто обитал в поселке, пообещало в скором времени вымести за ворота вместе с вещами. Собак, я полагаю, это предупреждение тоже касалось. Наверное, поэтому морда у Рыжика иногда приобретала скорбное выражение, он просто не понимал, кто дал право разным окололитературным – бишь, литфондовским – сморчкам и строчкам нехорошо вести себя с людьми?
Людям Рыжик завидовал – завидовал тому, что они люди, что умеют писать, рисовать, соображать, литфондовские грибы в их число не входили…
Чтобы никто не слямзил строительные блоки и не уволок их под мышкой к себе домой, Эмилия Ивановна переселила Рыжика к себе в предбанник – пусть пес исполняет свои прямые функции и стережет добро.
