Один врач, хирург-эндоскопист, в сердцах заметил, что «в Минздрав Сердюковы пришли лет на пять раньше, чем в Министерство обороны», и очень самозабвенно доламывали то, что еще не было сломано. Вот когда доломают, тогда и наступит пора сплошного дристусола.
Помню, как еще совсем недавно, в пору, когда я впервые услышал слово «дристусол», один мой старый приятель, с которым я проработал несколько лет вместе, Юрий Комаров, сказал тихо и печально:
– Время ныне какое, знаешь… – Он замолчал, пытаясь подобрать слова поточнее, но слов этих под рукой не оказалось и он горько сморщился: – Умирать ныне не страшно – страшно болеть.
Он безусловно был прав, мой старый друг: во времена дристусола болеть страшно, лучше умереть.
В ту ночь, кажется, ничто не предвещало беды, может быть, только мороз был немного сильнее обычного – стоявшие у кирпичных коттеджей деревья даже скрипели обреченно – так замерзли, да луна, прикрытая сизой папиросной пленкой, выглядела слишком уж озлобленно: что-то она имела против людей… Но что именно затаилось у нее внутри, кто определит?
Писательский поселок спал. Коттеджи поселка располагались в так называемом Длинном Переделкино. Существовало собственно Переделкино, известное всем, в котором в советскую пору жили великие художники слова, и существовало Длинное Переделкино, растянувшееся вдоль железной дороги, через станцию Мичуринец к станции Внуково. Внуково считалось концом Длинного Переделкино. Здесь также обитали великие писатели.
После советской поры кто-то ушел в мир иной, кто-то уехал отсюда сам, а кого-то откровенно выжило литфондовское начальство ельцинской и послеельцинской поры, деньги за проживание начало брать непомерные, а услуг никаких, кроме хамства, не предоставляло и опустевшие дачные мастерские заселили люди, в большинстве своем к писательскому делу имевшие отношение примерно такое, как иной поэт – к скоростным методам производства цемента или к запуску метеорологических спутников в космос.
Зато карман у этого народца был не то что у писателей – глубоким, без дырок и не пустым. Жить в Длинном Переделкино сделалось противно.
Но речь не об этом.
Лет двенадцать назад в дальнем углу писательского подворья, едва ли не на берегу Ликавы – сильно заросшей, занюханной, облюбованной ротанами речушки, по которой когда-то ходили пароходы, такой широкой и чистой она была, а сейчас угасла, – появился неказистый балок. Видимо, его привезли строители для своих нужд, но потом они убрались, имущество, как всегда, бросили и в балке обосновались бомжи.
Людьми они были тихими, писателям старались улыбаться и никому, честно говоря, не мешали. Была у них и собака, очень симпатичная дружелюбная сука. И что интересно – почти все время она находилась в состоянии приплода – в любую секунду готова была ощениться. Агрегат этот производственный работал у нее беспрерывно, без отказов, не отключаясь ни на мгновение.
Недели за три до той печальной истории она ощенилась вновь, принесла четырех щенят, грела их своим телом, кормила, хотя сама часто оставалась голодной, скулила от того, что нечего было есть, но щенят в голоде не держала, кормила исправно, отдавая им часть своей жизни, очень трудной, между прочим, такой же беспросветной, как и у ее хозяев.
Как загорелся ночью балок бомжей, никто не понял и не дознался никто, даже дознаватели, разбиравшие все случаи пожаров (без исключения) и пытавшиеся докопаться до истины, но как бы там ни было, перед самым рассветом, в морозной темноте балок заполыхал.
Люди, находившиеся в глубине помещения, за дверями, плотно прикрытыми, чтобы сохранять скудное тепло, так там и остались, наружу выйти не смогли, задохнулись и сгорели, сука же с щенятами лежала в предбаннике. Она подняла крик, лаяла тревожно, но на улице стояла глухая ночь, все спали, на помощь не пришли, и тогда сука начала спасать своих детишек сама.
Всех спасти не смогла, только двоих, – погибла, оставшиеся щенки тоже погибли.
А двое спасенных остались лежать на снегу, вынесенные из огня матерью, обожженные, полузадохшиеся, со слезящимися, едва не вывернутыми дымом наизнанку глазами. Проснувшиеся наконец-то писатели укутали их теплыми тряпками, из продуктовых ящиков организовали конуру, принесли молока…
Вместе с собаками погибли люди, четыре бомжа. От них остались лишь черные скрюченные трупы с согнутыми руками и подтянутыми к грудным клеткам ногами.
Щенки были трогательные, хотя и придавленные бедой: один лобастый, с гладкой красноватой шкурой и смышленым взглядом, второй… это была самочка, сестричка рыжего, этакая Ночка черного цвета, ласковая, со звонким, почти пионерским голосом, проворная, веселая, хотя и тоскующая по сгоревшим людям и погибшей матери.
