Деньги на последний орден пришлось выгребать из всех сусеков, из самых глубоких углов дорожных сумок и поклажи, из карманов, в конце концов Ли вручили кругленькую сумму, которую он требовал – тысячу шестьсот юаней. Приобрели также одну медаль, покрытую жемчужным могильным патом, – из тех, что были изъяты из братских захоронений здесь, в Китае. Без этой награды (жаль, неведомо только, кому конкретно она принадлежала) уезжать было нельзя, стыдно было и обидно, и еще более обидно было, что все награды, собранные в этой лавке, мы никак не могли вытащить из плена, вернуть с чужбины домой… Увы, мы были бессильны.
На прощание лавочник Ли – грамотный, как выяснилось, человек, современный, на компьютере может работать не только руками, но и ногами, и там и сям умеет ровно щелкать пальцами, неожиданно расслабился и, глядя куда-то вдаль, за стены ларька, а может, и в собственное будущее, сказал:
– Каждые два месяца поставщик привозит мне продукцию на реализацию… Постоянно! Такого поставщика я терять не могу.
«Реализация…» Переводчик был опытный, по-русски говорил без акцента – явно несколько лет проработал где-нибудь в Благовещенске или в Иркутске, слова «поставщик» и «реализация», очень далекие от чистого китайского языка, у него ни удивления, ни восторга не вызвали, на лице ни один мускул не дрогнул.
Модное словечко, диковинно прозвучавшее в речи Ли, было как кусок сыра, угодивший в горячую кашу и тут же начавший стремительно плавиться, растекаться, распространять свой дух.
Только мало кто мог понять, определить с первого раза, что это за дух, хороший он или плохой… Хотя в голове невольно возникала мысль, что китайский язык – более устойчивый, упругий, защищенный от проникновения в него чужих слов, чем многие другие языки.
Русский – более податливый, более жадный, в ельцинские годы он вобрал в себя много мусора. Что-то потом довольно быстро исчезло, что-то продержалось недолго и благополучно сгнило, а что-то осталось – в основном из «наследия», имевшего англо-американские корни. Но во всех случаях жизни оставшиеся словечки и выражения наш язык никак не украшают. И тем более они никак не украсят язык китайский.
Турмов аккуратно, мягкими движениями, будто имел дело с очень хрупким изделием, завернул орден в нежную фибровую ткань и уложил в сумку. Запечатал дорогой груз «молнией», похлопал по сумке ладонью:
– Ну вот и все, друзья. Я теперь пуст, как воздушный шар – ни рублей, ни долларов, ни юаней. Даже морса не на что купить.
– Уж что-что, а это мы всегда одолеем, – с шумом и смущенным кашлем засуетилась группа. – Наши деньги – это ваши деньги, Геннадий Петрович.
А мне тем временем вспомнился давний мой друг, которого уже нет в живых, Генрих Гофман, писатель, путешественник, летчик, Герой Советского Союза, прошедший всю войну – слава богу! – без единой царапины. Он летал на штурмовике, мог погибнуть тысячу раз, – не погиб, вернулся домой с победой, сам стал командиром полка.
Орденов имел много – на кителе не вмещались. Как-то к нему приехали иностранные корреспонденты и один из них, дотошливый, из породы «борзых», предложил:
– Господин Гофман, давайте взвесим ваши награды, все вместе – на сколько они потянут?
– Не понял, – настороженно хмыкнул Гофман. – Как это так?
– В смысле, сколько будут весить, вместе взятые?
Штука, конечно, грубоватая и малость кощунственная, – особенно если касаться орденов военной поры, но Генрих, подумав немного, согласился.
Взвесили на домашнем безмене. Потянули ордена и медали Гофмана, наши и иностранные, на четыре килограмма.
У Генриха Борисовича выросло два сына, Витя и Саша. Саша был художником, ювелиром высшего калибра, и когда Советского Союза не стало и можно было вольно раскатывать куда угодно, уехал в Америку. В ювелиры его там не приняли и Саше пришлось определяться в таксисты.
Как сложилась его дальнейшая судьба, честно говоря, не знаю, – потерял следы, а вот Виктор Гофман, будучи талантливым и популярным поэтом, выпустил несколько книг, хотя гонораров особых, на которые можно было бы спокойно жить, не получил. Как, собственно, и все писатели.
Жил он на даче отца, выделенной Литфондом, ну и квартира родительская на Малой Грузинской улице также находилась в его распоряжении.
Из Переделкино либеральные литфондовские власти той поры (так называемый Международный литфонд) через некоторое его время выселили, в дачное помещение Генриха въехала Лидия Петрушевская, а в бане, которую Гофман возвел сам, на собственные деньги, поселилась Набатникова, так что Виктору пришлось окончательно перебираться в Москву.
Однажды к нему пришли гости – судя по всему, это были люди, с которыми он был хорошо знаком.
Но пришли гости не затем, чтобы услышать новые стихи талантливого поэта, – пришли за орденами его отца.
Ордена они забрали – найти их в небольшой двухкомнатной квартире было несложно, а вот Витю Гофмана оставили лежать на кухне мертвым.
