Еще пару часов назад воздух в Харбине был пронизан холодными потоками, приносящимися с севера, из наших российских глубин, сейчас ветер перестал дуть, все затихло, и по-весеннему сильно пригрело солнце.
Май есть май, погода в мае меняется быстро, холод легко уступает место теплу… Отец Алексей нарисовал на бумаге цифру «660», Геннадий Петрович легким кивком утвердил ее.
– Ньет! – с прежним азартным возмущением воскликнул хозяин лавки.
Снова затеялась рубка. Как в пору мушкетеров. Только здесь рубка была словесная, а мушкетеры, высунув языки, старались проткнуть друг друга шпагой и, случалось, отдельным умельцам это удавалось, но много чаще они протыкали концами шпаг воздух, да еще иногда попадали в какой-нибудь посторонний предмет, бывало даже – в кормовую часть полоротого зрителя, иногда удавалось заехать кулаком в чью-нибудь излишне любопытную физиономию, – словом, в том обществе всякое бывало.
Победил в этом раунде дуэт: Геннадий Петрович Турмов и отец Алексей, лавочник Ли уступил орден за шестьсот шестьдесят юаней.
Вот что значит полководческое мастерство гостей. Лицо хозяина лавки изумленно задергалось: что же это такое произошло, почему он дал себя уговорить и сломался? Лица у победившей стороны были просветленными, мы вершили правое дело, ощущали удовлетворение – ну словно бы побывали на поле боя, поклонились павшим и защитили их честь.
Конечно, можно было бы принять условия хозяина лавки, заплатить столько, сколько он просит, не трепать себе нервы, не унижаться, не уговаривать лавочника, – так было бы лучше, но тогда в душе осталась бы досада – след, из которого бы тихо и горько сочилась кровь, – и в таком случае мы увезли бы домой на два или даже три ордена меньше, это точно…
Вот чего-чего, а этого допускать было нельзя. Надо было использовать качества и талант отца Алексея до упора, он умел торговаться, и Геннадий Петрович показал пальцем на следующий орден.
Это была награда с биографией, со своей судьбой, как иной достойный человек, в каждой царапине, покрывавшей рубиновую гладь ордена, таилось что-то очень значимое, очередной сюжет большой и трудной жизни, металлические детали были стерты до основания. Но главное, да простят меня люди, было не в ордене, а в номере, выгравированном на изнаночной части. Четыре цифры, всего четыре цифры…
Я очень жалею, что тогда, в давней суматохе торга, в горячке, не сообразил записать его номер, поэтому даже не знаю, стояли ль перед этими четырьмя цифрами обязательные в длинных орденских номерах нули?
Если бы я тогда оказался сообразительнее и записал номер, то можно было бы узнать, кому конкретно орден принадлежал?
Мне кажется, одному из папанинцев… Или кому-нибудь из тех, кто так же упрямо пробивался на север и обживал этот неуютный край, боролся с остатками басмаческих банд в Средней Азии, охранял Амур, находясь в пограничной засаде, гонял румынских браконьеров на Черном море и вообще был очень славным человеком.
Ли хитро прищурил один глаз и погрозил Турмову пальцем – знает, мол, человек, какой орден надо покупать, а потом показывать его людям, достал звездочку из-под стекла аккуратной витринки и, поплевав на рубиновую поверхность, протер ее рукавом своего коротенького, с загнутыми лацканами пиджачка.
– Держи, лосян! – Лавочник демонстративно отвернувшись от отца Алексея – не буду, мол, иметь с тобою никаких дел, – протянул орден Турмову, под ладонь, в которой сейчас лежала эта награда, он подставил вторую ладонь, – это была высшая степень вежливости, которую выказывал Ли.
Поскольку переводчик еще не вернулся, Ли на бумажке нарисовал цифру «1500». На отца Алексея он старался не смотреть – иди, дескать, в соседний ларек, ламоза! Отец Алексей только посмеялся над детским поворотом сюжета, энергично потер руки, всем своим видом показывая: ничего у тебя не выйдет, хозяин!
Физиономия у лавочника Ли сделалась кислой, глаза сжались плотно, так плотно, что от них даже щелочек не осталось.
– Ты совсем охренел, лосян, – сказал ему отец Алексей, – полторы тысячи заломил! Тут от ордена уже ничего не осталось – лишь подкладка, да и та сработалась… Ну, лосян, ну, лосян!
Слово «лосян» было приятно лавочнику Ли, он стукнул себя кулаком по груди и согласно закивал, заработал головой, словно бы отпугивал комаров.
– Я лосян, я! – Затем, словно бы утверждая собственное решение печатью, снова жахнул кулаком себя по груди. Как бы он не поломал себе чего-нибудь. Не то хряснет еще раз вот так неаккуратно и из носа у него вылезут какие-нибудь пузыри или обнаружится перелом позвоночника. Либо произойдет чего-нибудь нехорошее с тазобедренными костями.
– Погоди, лосян, лупить себя кулаком, кулак – не молот, а ты не наковальня, – перебил его батюшка, покрутил в руках звезду с рубиновыми лучами и большой плоской гайкой, нанизанной с обратной стороны на шпенек крепления, – посмотри, тут только изнанка и осталась, сам орден сносился до основания.
– А номер? – Лавочник Ли повысил голос.
