– Ничего. Скоро у тебя будут новые платья. Много, – пообещал Поплавский, аккуратно, едва уловимым движением поправил растрепавшиеся локоны на Ирининой голове, затем скупо, словно бы не веря, что он женат на этой яркой красивой женщине, улыбнулся. Произнес задумчиво: – Только ты меня не подведи.
– В чем не подведи? И вообще, при чем тут я?
Поплавский не ответил на этот вопрос, еще раз улыбнулся, вздохнул, губы у него, несмотря на улыбку, горько сморщились, он помял себе пальцами горло, откашлялся. Пожаловался:
– Что-то я не в своей тарелке…
– Осьминог был очень острый. Это плохо для желудка.
– Желудком, ты знаешь, я никогда не страдал. Желудок у меня, как у утки, может переваривать стальные шарики и ржавые гвозди. Брюхо здесь ни при чем. При чем что-то другое.
– Может, печень? Почки?
– Нет. – Поплавский набрал в грудь воздуха, стукнул кулаком туда, где находилось сердце: – Дыхание что-то зажало, кислорода не хватает… А отель тебе что, действительно не нравится? Пять звезд – высокий полет.
– Звезд… Звездей, как ты иногда говорил в своей военной молодости. Разве в этом дело? Это все наносное, пыль. А здесь много пыли. И этот шеф твой с крепкой хваткой собственника, готовый родную мать обменять на участок земли – это тоже пыль, это все второсортное, неважное. Важны мы с тобою, ты и я.
– Это верно, – растроганно, поддаваясь жене, ее настроению, пробормотал Поплавский, – ты и я. Мы всегда будем вместе, никогда не расстанемся. Ты и я… – Жена прижалась к нему.
Вечером они пошли в казино. «Имбат», как всякий пятизвездный отель, имел свое казино – тесноватый дымный зал, наполненный шумом, треском автоматов, гомоном людей, мягким звоном вращающегося колеса рулетки, – игроков в казино было много, как много и зевак, праздного воскресного люда, сбегающегося на всякий огонек. Невский внимательно оглядел зал, поморщился:
– Я-то полагал, что в таком отеле казино должно быть пошикарнее…
– Может, уйдем, Александр Александрович? – предложил Поплавский.
– Зачем? Уйти мы всегда успеем. Лучше попробуем выиграть что-нибудь у этих одноруких бандитов, как их величает прогрессивная печать человечества, – Невский едва заметно усмехнулся, – потом выпьем пару коктейлей в баре либо бутылку шампанского и снова попробуем выиграть денежку. Все, что выиграем, потратим на коктейли с шампанским. Как вы считаете, Ириночка? – Невский мягко коснулся руки Ирины, склонил крутолобую, с редкими бровями голову, оглядел ее оценивающе.
– Я согласна, – весело отозвалась Ирина.
– Как прекрасно сочетаются эти два слова: «я» и «согласна», – отметил Невский, глаза у него оживились, блеснули жадно, он взял Ирину под руку: – Те деньги, что потратим на жетоны для автоматов, считать не будем, а те, что выиграем, – по старой русской традиции пропьем… Прогудим. – Он хрипловато рассмеялся.
Пальцы у Невского были жесткими, сильными, Невский причинил Ирине боль, заставил нехорошо замереть и на несколько мгновений остановиться сердце, ей сделалось неприятно. Легкое хмельное состояние, в котором она находилась, быстро улетучилось, казино на нее не произвело впечатления: ни игорных страстей, ни азарта, ни тайн, которыми должен быть пропитан воздух в таких заведениях… Лица у игроков бледные, прокуренные, с нездоровыми припухлостями под глазами. Пахнет потом и чем-то еще, сладковатым, несвежим.
Невский мигом уловил перемену в ее настроении, сжал железными пальцами локоть:
– Вам здесь не нравится?
Ирина замялась, неопределенно приподняла одно плечо:
– Не пойму что-то.
– Значит, не нравится. – Невский внимательно, очень серьезно, как гипнотизер, сосредоточенно поглядел на нее, с огорчением развел руки в стороны: – А мне так хотелось вам угодить. И вот теперь… теперь мне горько от того, что вам здесь не нравится.
– Ну почему же… – Ирина посмотрела жалобно на мужа, словно бы искала у него поддержки, но тот молчал. Ирина повторила: – Ну почему же…
– Вижу, вижу – не нравится. Пойдемте в бар, выпьем по коктейлю или по бокалу шампанского… чего там есть еще? Потом я просажу быстренько энную сумму, и мы покинем этот дымный зал…
– «И дым отечества нам сладок и приятен», – невпопад процитировал классика Поплавский, голос у него был сухим, бесстрастным, как у учителя литературы, приготовившегося поставить двойку одному из своих подопечных, левый глаз нервно подергивался.
