– Особенно если его сдобрить запахом французских духов, как справедливо заметил один остроумный человек. – Невский хрипло рассмеялся, достал из кармана синий стеклянный глазок, украшенный ярким белым бельмом, показал Ирине: – Это и есть знаменитый турецкий машаллах. Помогает во всем. Предохраняет от сглаза, от пропажи денег, от измены мужа, от ссор с соседями, от препирательств с почтальоном, от неприятностей на работе, от невыгодных контрактов, от утечки информации – от всего, словом. – Он вновь хрипло и незнакомо рассмеялся, помахал перед собой ладонью, разгоняя застойный дымный воздух. – Однажды, когда я работал еще в министерстве, поехал в командировку в Киев. Там один знакомый скульптор подарил мне плошечку, так же, как и машаллах, оберегающую от сглаза. Только та плошечка не от всего вместе оберегает человека, а от чего-то одного… На Украине машаллахи те называют отоглядками. Я спросил: от чего же мне досталась отоглядка? Ответ был достойный, оцените: «От партийного выговора».
– Ну и как, помогла отоглядка?
– Нет, через два месяца я получил выговор. Как раз по партийной линии. За подписание контракта с недружественной страной.
– Александр Александрович, пусть это будет у вас самым большим огорчением в жизни. У всех – и у меня тоже, например, – были такие выговоры, – сказал Поплавский, и Ирина неожиданно для себя покраснела – она-то знала, что у Поплавского никогда не было никаких выговоров – ни партийных, ни служебных, ни профсоюзных, и вообще такой выговор в армии просто-напросто означал бы конец карьеры… Невский остро глянул на Поплавского и не сдержавшись засмеялся – он это тоже знал, приподнял обе крепкие, с короткими пальцами руки, придавил ими воздух.
– Все, все, все, – сказал он, легонько чмокнул губами в синий стеклянный глазок и спрятал в карман. – Выпиваем по вкусному коктейлю – и за игру!
Играл он на автоматах с покерной «начинкой», составлял хитрые комбинации, пробовал блефовать, но с железом, как известно, не очень-то поблефуешь, железо обязательно обыграет человека, и выиграл, а если быть точнее, отыграл, в конце концов, лишь четвертую часть того, что заплатил за жетоны. Невский поднялся из-за автомата, крутанул кожаный, привинченный к полу стул, весело сощурил глаза:
– Ну что, батеньки и матеньки, пропиваем нетрудовой капитал, – он приподнял фирменное пластмассовое ведерко, в которое собирал жетоны, – меняем это железо на лиры – и в бар. А?
– Пропиваем, – весело, поддаваясь настроению Невского, невольно уступая его напористости, – а этому танку не уступить было невозможно, тяжелую, надежно сваренную броню его нельзя было прошибить даже крупнокалиберным снарядом, – проговорила Ирина. Протянула к Невскому обе руки, попросила капризным девчоночьим тоном: – Дайте хоть подержать этот пластмассовый горшок.
Невский с грохотом встряхнул жетоны в ведерке, улыбнулся Ирине:
– Жалко отдавать, но для вас я готов на все.
Потом были бар и игровой зал, в котором, кажется, прибавилось народу – дыма во всяком случае стало больше, затем опять бар с коктейлями, шампанским и закуской, в которой Ирина не разобралась, и вновь игровой зал, где подвыпивший Невский учил состязаться с «однорукими бандитами» Ирину, Поплавского, какого-то нового русского с толстой пачкой долларов, едва вмещавшейся у него в руке, осторожного араба с влажными оленьими глазами, с интересом поглядывавшего на Ирину, играл сам, постоянно пополняя запас жетонов в ведерке – обменял три или четыре стодолларовых банкноты на тяжелые железные кругляки с изящным «монетным» тиснением. В конце концов все выдохлись и Невский, устало разведя руками, объявил:
– Все… финита! Пошли в ресторан пить шампанское. А потом… – в голосе у него появились придыхающие теплые нотки, – пойдем любоваться жаркой турецкой ночью, звездами, морем, портовыми огнями, пароходами, черными силуэтами пальм… Чем еще можно любоваться? – От выпитого, от возбуждения Невский сделался многословным, лицо у него побагровело, на лбу появился пот. – В общем, вперед!
После ресторана они ходили по влажному песчаному пляжу, слушали плеск волн, следили за передвигающимися в море огнями, – несмотря на ночь и черную духоту, движение по воде не прекращалось, небольшой порт почти не имел свободных мест, причал был плотно забит: одни суда уплывали, другие приплывали, расходясь буквально в сотне метров от причала, – похоже, Кушадасы для Турции был чем-то вроде Сочи для России.
Подвыпивший Невский неожиданно, не стесняясь Поплавского, обхватил Ирину за плечи, прижал к себе, коснулся лицом ее волос. Ирина, понимая, что шеф ее мужа под градусом, объяснять ему правила хорошего тона бесполезно, не отшатнулась от Невского, хотя внутри у нее возник опасный холодок, ей захотелось развернуться и уйти, но она этого не сделала. Невский что-то прошептал ей на ухо – что именно, она не разобрала, ухо, висок, волосы обдало жарким пьяным дыханием, – холодок, возникший внутри, не замедлил на это отозваться, расширился, пополз вверх. Невский отстранился от Ирины, проговорил громко:
