– Ну почему же, почему же… – Поплавский попытался вспомнить, придумать, соврать в конце концов, что же еще может вкусно пахнуть и быть вкуснее яичницы, но, странное дело, не нашелся. Он вздохнул и отстранил жену от себя. – Ты погоди, пожалуйста, немного… Я должен отлучиться.
– Куда?
– Скоро узнаешь. – Поплавский, словно дух, растворился в темноте комнаты. – Я должен сходить к Александру Александровичу, а потом…
– А потом – суп с котом.
– Вот именно. – Поплавский засмеялся, смех у него получился скрипучий, чужой, и хлопнул в темноте дверью.
Ирина осталась одна. Свет они с Поплавским так и не зажгли. И не надо было зажигать, когда за окном дышит чернотой небо, усыпанное, как светлячками, звездами. Ирина всегда боялась ночной черноты, а здесь не боится… Ночь здесь была мягкой, мурлыкающей, ласковой.
Ночи в России совсем другие – они опасные, жесткие. Из темноты может прогреметь выстрел, разорваться граната, и вообще из любой подворотни может выскочить банда безжалостных «джентльменов удачи». Особенно свирепствуют малолетние – эти ничего и никого не боятся, поскольку знают, что их и наказать-то толком не могут. Ирина поежилась, обхватила руками плечи.
Хлопнула дверь номера. Вернулся муж, поняла Ирина. Спросила не оборачиваясь:
– Это ты, Эдинька?
Поплавский не ответил. «Ему сейчас трудно, очень трудно, – подумала Ирина о муже. – И это ненужное соперничество с Невским. Да, нам нужны деньги… Чтобы жить, чтобы чувствовать себя людьми… – Она вздохнула. Потом коротко зевнула, прижала пальцы ко рту. – Пора спать». Решительно задернула занавеску.
– Все, – проговорила она, – пора спать… День был нелегкий.
Она ожидала, что муж отзовется, подойдет сзади, обхватит руками ее плечи, лицом прижмется к ее голове, зароется в волосы, прошепчет что-нибудь ласковое.
Ее действительно обхватили сзади за плечи, но это были не руки мужа…
Она вскрикнула и резко, всем телом повернулась.
Перед ней стоял Невский.
– Вы? – задыхаясь, воскликнула Ирина. – Вы?
– Да, я, – тихо, совсем не пьяным голосом отозвался Невский.
Ирина попробовала вырваться из его крепких рук – не удалось, только плечам сделалось больно.
– Вам же завтра стыдно будет! – переходя на шепот, воскликнула она: где-то Ирина слышала, что самый страшный крик – это крик шепотом, и подивилась тогда точности этого наблюдения.
– Не будет, – твердо и просто произнес Невский. – Не будет стыдно.
– Вам мой муж набьет морду.
– Не набьет, – качнул головой Невский.
– Как же, как же… – она широко раскрыла рот – было нечем дышать, сердце закололо, – набьет!
– Во-первых, у него просто не хватит сил, я его изуродую, а во-вторых, мы с ним обо всем договорились.
Это прозвучало для Ирины, как выстрел. У нее подкосились ноги. Она попробовала закричать, но голос пропал, пискнуло что-то во рту и исчезло, словно она зубами прокусила воздушный шарик. Ирина уперлась руками Невскому в грудь, оттолкнула, просипела:
– Прочь от меня! Вы пьяны!
Лицо Невского странно укрупнилось, сделалось ясным, словно его осветила луна. Ирина увидела злые, расширившиеся глаза, морщины, крупно изрезавшие его лоб, редкие, мелкие, с желтоватым налетом зубы и особенно уши – мясистые, с большими пухлыми мочками.
В Ирине зажегся костер обиды, боли, которой она не ведала раньше: это что же, выходит, Поплавский предал ее? Она сомневалась в том, что было ясно, как божий день.
– Люблю, когда сопротивляются, – отрывисто, коротко засмеялся Невский, – сразу появляется вкус к победе. Не сопротивляются только куры.
– Прочь! Пр-ро-о-о… Вы пьяны!
– Возможно, – в темноте сверкнули золотые коронки, пахнуло табаком, спиртом, чем-то кисловатым и одновременно очень крепким, мужским. – Тихо, тихо, – пробормотал Невский и опять отрывисто, торжествующе рассмеялся, – все равно сюда никто не придет. Ник-то.
– Поплавский придет!
– Поплавский сидит в моем номере, пьет коньяк и смотрит телевизор.
Ужас сжал Ирине горло, и она вновь крикнула:
– Поплавский!
– Ирочка, все, все! Не будет Поплавского, я же сказал. Он меня не ослушается, Ирочка… Все!
Ужас толкнулся ей в сердце. Она всхлипнула, из глаз ее выкатились две обжигающие слезы, заскользили по щекам вниз, Невский притянул Ирину к себе, – сил сопротивляться у нее уже не было, ноги подгибались, сердце колотилось где-то в горле, сорвавшись с места, готово было выскочить, покинуть тело, – в следующий миг Невский забрался рукой сзади под вырез платья, тяжело надавил ладонью на лопатки.
– Не надо, – простонала Ирина, – ну, пожалуйста, не надо. Мне больно.
– Извините, Ирочка, я не хотел причинить вам боль, – шепот Невского раздался возле самого уха. Шепот этот проник в голову, в мозг, кисловатый чужой запах подействовал на нее одуряюще, тусклые светлячки, что внезапно зароились у нее перед глазами, сделались яркими, ослепили ее, как звезды турецкой ночи, и Ирина, теряя сознание, начала медленно сползать вниз, на пол.
– Поплавский, – прерывающимся шепотом вновь позвала она. – Поплавский!
