Взглянув на нее невидяще, жалко, Поплавский снова опустил голову на подушку, затрясся, задергался в схожих с конвульсиями рыданиях. Потом стих, будто вырубился – не слышал теперь ничего и не видел ничего. Потом приподнялся на подушке и, униженно моргая заплаканными глазами, попросил:
– Ир, не уходи от меня, пожалуйста! Не покидай меня! – Опять тяжело опустил голову на подушку.
Когда они вернулись в Москву, Невский выполнил свое обещание – ввел в штатное расписание новую должность зама: раньше у него были три заместителя, теперь стало четыре. Четвертый, Поплавский, был назначен замом по пыли, воздуху, хорошему настроению, солнцу, температуре воздуха в Москве и окрестностях, по смене месяцев: январь обязательно должен был сменяться февралем, а февраль мартом; по смене времен года, по обязательной смене дня ночью и никак не наоборот, – и чтобы никакого мухлежа, никакой халтуры.
Он добился того, что хотел. Иногда он застывал у себя в кабинете, погружался в свои мысли, глаза у него светлели, делались детскими, чужими, но трудно было поверить, что поседевший и раздобревший, с рано обозначившимся брюшком, Поплавский был тоже когда-то ребенком, казалось, он таким и родился. Те, кто случайно или по служебной нужде заходили в эту минуту в кабинет, поспешно выдавливали себя назад и беззвучно закрывали за собой дверь. Поплавский знал, что должность его – пятиминутная, он в любой момент может оказаться на улице.
На что в таком разе они с Ириной будут жить? На браслет, который Александр Александрович подарил Ирине в милом, но так стремительно стершемся из памяти турецком городке, на воспоминания о незапятнанном прошлом, на накопления, которых у них нет?
В любую минуту в его кабинет может войти Невский и, иронично поблескивая золотыми коронками, спросить:
– Ну что, марксист-ленинист?! Отчитайся-ка передо мною за проделанную работу, пора решать, даром ты ешь мой хлеб или не даром?
А за что конкретно он будет отчитываться? За перемещение облаков в небесной выси? За содержание кислорода в атмосфере?
И тогда в их конторе появится приказ о сокращении должности зама директора по «пыли». Ждать осталось недолго, совсем недолго, он это чувствовал…
А не послать ли все к такой-то маме, не намылить ли веревку пожирнее и не просунуть ли в нее голову? Поплавский нерешительно двигал нижней, окаменевшей челюстью, словно после уличной драки проверял, целы ли у него зубы, вздыхал тоскливо и поднимал глаза к небу: молил Бога, чтобы этого не произошло. И еще молил, чтобы от него не ушла Ирина.
Бессонову сразу не понравилась эта машина – с правым рулем, вывезенная, судя по всему, из Японии, хотя в иномарках Бессонов не разбирался. Она моталась влево-вправо из ряда в ряд, втискивалась во всякое образовавшееся свободное пространство – и все равно вырваться из потока не могла. Автомобильный поток живет по своим законам, попав в него, лучше не дергаться, а подчиниться им – соблюдать общую скорость, держать дистанцию, притормаживать на перекрестках и так далее. А вырываться вперед… да все равно светофоры, которых в Москве больше, чем положено, никого прежде времени не пропустят.
А этот «японец» мельтешил, нагло подрезал дорогу машинам, не боясь, что его собственный зад превратится в железную гармошку, – правда, под грузовики он зад свой не подставлял, грузовиков он боялся, – устремлялся вперед, а то вдруг тормозил, возникая перед самым радиатором…
– Вот гад, смотри, что делает! Ты обрати внимание, – сказал Бессонов жене, безучастно сидевшей рядом, – вертится, как дерьмо в проруби. Ни правил, ни законов для него…
– Новый русский. Опасный человек, – жена вздохнула. – Для этих правила не существуют. Или иностранец!
– Иностранцами в Москве обычно величают водителей, приезжающих из других областей, – неожиданно веселым тоном произнес Бессонов. – А этот – москвич, номера московские.
– Ладно, следи лучше за дорогой, – в голосе жены возникли сварливые нотки, которые Бессонов очень не любил: было в них что-то скрипучее, старушечье, – не то этот новый русский окажется у тебя под носом… Сам того не заметишь.
Она как в воду глядела, его проницательная, рано постаревшая жена с выцветшими глазами и увядшим ртом. Японская машина неожиданно очутилась перед ним, вильнула в сторону, пытаясь вклиниться в соседний, более быстроходный ряд, но ее выдавил тяжелый армейский уазик с трехцветной плашечкой на кузове, и «японец» снова очутился перед Бессоновым.
В следующий миг «японец» резко затормозил. Бессонов, водитель опытный, со стажем, даже не успел засечь самого момента торможения: у «японца» не зажглись сзади красные предупреждающие огни «стоп-сигналов», – лишь в последний момент, видя, как на него надвигается кособокий, заляпанный грязью зад «японца», Бессонов, морщась, словно бы от зубной боли, и чувствуя, что сейчас произойдет непоправимое, нажал на тормоза.
