У Николая Николаевича возбуждённо замерцали глаза, он выпрямился на стуле, как готовая к полёту стрела, и, кажется, забыл, что откушенный пирожок надо прожевать. Да и проглотить не мешало бы…
– Я бы хотел отвести тебя туда, – взволнованно заговорил он, когда справился с помехой в виде пирожка во рту. – Там такой необычный жемчужный свет: солнце не светит сверху и не слепит глаза – свет струится из-за горизонта, и у моря поэтому необычный серебристый оттенок. Очень уединённое место – как раз для таких, как я – эмоционально ушибленных. – Николай Николаевич коротко и счастливо рассмеялся. – Сначала я видел – не знаю, сколько я мучился – какой-то жуткий мир, населённый совершенно омерзительными гигантскими чудовищами. Меня охватило такое отчаяние! Знаешь, как бывает, когда оказываешься пленником чужого мира безо всякой надежды выбраться оттуда – только умереть… В какой-то момент я смирился окончательно. Перестал трепыхаться и даже мысленно попрощался с тобой и со всеми… Не надо на меня так смотреть! Вот такое вот на меня нашло затмение!.. Внезапно я понял, что гляжу на всё уже сверху, и с замиранием сердца наблюдал, как по планетке прокатилась огромная огненная волна – потрясающее зрелище, я тебе доложу – и уничтожила всю эту мерзость. Даже следа не осталось. Сразу стало так хорошо, так спокойно. Пытка кончилась, а место мучения стало райским уголком. И я сразу подумал, что когда-нибудь так же внезапно и наш мир будет избавлен от наших собственных чудовищ. Вики! Это так вдохновляет! Одна только мысль, что когда-нибудь – пусть в отдалённой перспективе – видения прекрасного будущего станут реальностью, залечивает душевные раны полностью! Я смотрел на море – оно повсюду очень глубокое: огромная, практически неподвижная толща воды – и я увидел, что наши печали – только тоненькая плёночка на поверхности океана. Стоит нырнуть поглубже, и погрузишься во что-то настоящее, исходящее непосредственно из Источника, вечное и неизменное, состоящее из чистого, ничем не замутнённого блага… Но самое прекрасное, что там не хочется остаться навечно, потому что, как только ты понимаешь, что сомневаться преступно, что тебя ждёт работа – вот для этого самого будущего, всякая дурь из головы вылетает начисто! Боже мой, Кеша, мне стало так стыдно! Я поклялся, что больше никогда не стану жалеть себя, да ещё до такой степени, чтобы забыть о деле! И заставлять тебя волноваться… – да я просто свинья!..
Викентий Сигизмундович внимательно слушал, подперев голову рукой, и откровенно любовался вдохновенным лицом Аверина. Он смотрел на фиолетовые и синие всполохи вокруг его головы и с трудом удерживался от улыбки.
– Зная тебя, трудно поверить, что ты на этом остановился, – с иронией вставил он своим глубоким грассирующим баритоном.
– А? Да! – с готовностью согласился Николай Николаевич, даже не заметив добродушной насмешки. – Когда я готов был уже уйти, я оглянулся и вдруг увидел… Они просвечивали сквозь друг друга… Я бы назвал их миры утешения. Конечно, я не удержался! Мне захотелось все их исследовать. Познакомиться с обитателями… Те, кто живут там, настолько самоотверженны и добры! Буквально один их взгляд исцеляет любую душевную муку. Они с радостью приняли меня, показали, как работают. Единственное, что их печалит – достучаться до сознания большинства людей практически невозможно. И они могут помочь лишь тем, кто достаточно открыт. Но им так горько от того, что бесчисленное количество душ варятся в котле самых низких и жестоких страстей, терзаются и не догадываются обратить свой взор в нужную сторону… Поверь мне, Вики, оторваться от общения с ними практически невозможно. И я сам не заметил, как включился в работу. Когда видишь, как вокруг человека медленно сгущается тьма, обступает его плотным кольцом, отрезает малейший проблеск разума и света – единственное желание в этот момент – вмешаться и уничтожить эту жестокую иллюзию, освободить, помочь. Прогнать тех мерзких сущностей, которые уже облепили его и нашёптывают в уши «иди, иди, сделай»… Как вспомню, меня просто трясти начинает… Мне удалось помочь одному пареньку. Он был уже на грани. Возможно, ещё мгновение, и он совершил бы непоправимое. С любезного разрешения хозяев я поднял его в тот мир, где недавно «воспитывали» меня самого, показал ему море.
– Я всегда говорил, что ты – Ангел, – подал голос Викентий Сигизмундович. – Этот парень будет считать, что видел своего Ангела-Хранителя.
Николай Николаевич смутился и с улыбкой накрыл ладонью его руку.
– Если вспомнит что-нибудь на утро, – грустно усмехнулся он. И добавил встревожено, – Вик, я теперь переживаю за него. Нельзя сказать, что он наш. Но он очень близко подошёл к порогу. Так хочется ему помочь… Может, мы не случайно встретились? Да ещё в такой критический момент его жизни…
– Мы обязательно найдём его, Коленька. Обещаю, – великодушно заверил Радзинский.
– Спасибо, Кеш. За твоё большое, горячее сердце. И за то, что не дал мне в очередной раз окончательно оторваться от почвы.
