Роман шагнул в крепко настоявшуюся тишину и полумрак, прорезанный почти осязаемыми солнечными лучами, и замер. С каждым глотком здешнего воздуха в него вливалось небывалое умиротворение. Блаженное, правда совершенно бездоказательное ощущение, что все вокруг его бесконечно любят, согрело истерзанное сердце и прочно поселилось в душе непреложной истиной. Мелькнула, правда, напоследок мыслишка, что опять он, похоже, спит, а вовсе не наяву стоит сейчас в знакомой избушке напротив остывшей и безмолвной на этот раз печки, чья поверхность расписана горячими солнечными пятнами, которые не хуже увеличительного стекла проявляют все неровности шершавой побелки. А охвативший его иррациональный восторг, что уж тут скрывать, как-то подозрительно связывался в сознании с теми розовыми ленточками, что так ловко нацепил на него Радзинский. Он даже видел розовое сияние у себя в груди – именно от него было так тепло и сладко – и розовые всполохи перед глазами. Но какое всё это имело значение, когда на душе так хорошо и спокойно?
– Вы здесь на самом деле живёте? – с интересом спросил Роман.
Радзинский, который, поигрывая ключами, всё это время очень внимательно за ним наблюдал, перестал, наконец, его рассматривать и отправился открывать окна.
– Это дом моего Учителя. Я с ним много времени здесь провёл. Подолгу жил тут. А теперь окончательно сюда перебрался. Для моей работы в городе слишком много помех: столько информации в воздухе толчётся! Электромагнитные поля там всякие, а я, как ты понимаешь, имею дело с очень тонкими материями… Да не стой ты в дверях! – прикрикнул на него дед, скидывая свои ботинки. – Сейчас умоемся и обед будем готовить. Ты кроме бутерброда что-нибудь съедобное можешь изготовить?
– Да я и бутерброд-то, наверное, не сумею, – хмыкнул Роман.
– Да ну? Классический маменькин сынок, значит, – хохотнул дед. – Ничего, Ромашка, сейчас мы это исправим! Запомни: приготовление пищи – это самая настоящая магия. А ты ведь у нас практик! Так что у тебя точно получится…
Через некоторое время Роман в симпатичном фартучке в голубой горошек довольно ловко резал кольцами лук – в точности так, как показал ему Радзинский – и с трудом сдерживал смех, слушая рассказы деда о забавных случаях из его богатой переводческой практики. Здесь в пристройке на летней кухне, где ленивый ветерок приятно обвевал разгорячённое близостью плиты лицо, все кулинарные запахи приобретали особую сочность и какой-то новый вкус. Вне всякого сомнения – Роману тут нравилось!
– …и тогда, изнывающий от непривычной жары архиепископ, купил себе сандалии и сразу повеселел. Являемся мы на встречу. Всё, вроде, хорошо. Владыка ведёт себя с редким достоинством, поражает всех своей эрудицией, очаровывает смирением и мудростью. Все договорённости, так сказать, достигнуты… Прощаемся. И тут наклоняется к нему секретарь и, указывая на сандалии, ехидно так говорит: «Считаю своим долгом предупредить Вас, Владыко, что у нас в такой обуви ходят только сутенёры». Епископ смотрит на меня – мол, переводи! Я делаю самое серьёзное лицо и говорю: «Завидует. Он-то упарился уже в ботинках!». Владыка, естественно, самым невинным образом рассмеялся и ласково отвечает: «Завидовать нехорошо». Что я с чистым сердцем и перевожу. Можешь себе представить выражение лица этого доброхота!..
Роман хохотал, одновременно смаргивая с ресниц слёзы, выступившие на глазах от едкого лукового запаха. Словно и не было сегодня утром жутких открытий, страшных хладнокровных решений, напрочь сносящих крышу переживаний и бурных истерик напоследок.
– А почему мы так много готовим? Кто-то ещё приедет? – блаженно прищуриваясь на солнце, поинтересовался Роман.
Он сидел в плетёном кресле под уже отцветающими липами, и тонкий, сладкий запах липового цвета овевал его с каждым легчайшим дуновением ветерка. Радзинский настаивал, чтобы после обеда Роман отправился в дом отдыхать, или устроился бы с книжкой в саду, но тот был непреклонен и теперь под руководством деда старательно заворачивал фарш в виноградные листья и плотно укладывал долму в огромный железный казан.
Радзинский одобрительно окинул взглядом ровные ряды аккуратных зелёных комочков и рассеянно кивнул:
– Приедет-приедет…
Сам он, водрузив на огонь тонкий металлический лист, до черноты обугливал на нём целые баклажаны, потом ловко снимал с них горелую шкурку и мелко рубил оставшуюся мякоть. Своей очереди на экзекуцию дожидались помидоры и сладкий перец.
– Зачем это? – удивился Роман.
– Она обязательно должна пахнуть дымом, – сосредоточенно разделывая очередной «синенький», охотно откликнулся Радзинский.
– Она?
– Сырая икра. Тебе понравится. Это Николя у нас к острому равнодушен…
– Да мне кажется, что он вообще к еде равнодушен, – добродушно хмыкнул Роман.
– Вот здесь ты прав! – от души захохотал Радзинский. – Постоянно приходится следить, чтобы он «не забыл» поесть. Знал бы ты, как он ловко зубы заговаривает по утрам! Не успеешь оглянуться, а Коля уже у двери одетый стоит: «А я позавтракал...». Ага! Чаю без сахара выпил…
– Давно вы знакомы? – полюбопытствовал Роман.
