Выбор Рокоссовского был не случаен, и генерал сразу почувствовал это. Помимо того, что с первых дней войны Черняховского с ним связывала исключительно крепкая дружба (они даже планы отдельных операций совместно обсуждали, бывало), так еще и Константин Константинович был ярым противником жестокости в любой его форме. Дело в том, что до войны Рокоссовский прошел горнило репрессий, чудом избежав расстрела. Он был в заключении не один год и потому можно было смело сказать, что не понаслышке знал все «прелести» порядков, царивших в застенках, в которых почили в свое время Блюхер и Тухачевский, Корк и Путна, Якир и Уборевич. Только такой человек, по здравому разумению Сталина, мог убедить Черняховского остановиться.
После, когда Рокоссовский и Сталин остались вдвоем, глава государства более откровенно посвятил его в свои планы:
– Понимаете, товарищ генерал, наши союзники не такие уж и дураки и уж, во всяком случае, не слепые. Им отлично известно, в том числе из средств немецкой пропаганды, что в действительности творится на занятых нами территориях Восточной Пруссии. Конец войны близок, сейчас это ясно даже слепому, и теперь особую актуальность приобретает вопрос о послевоенном разделе всех бывших гитлеровских территорий. Лично я претендую на Восточную Пруссию не только потому, что там ныне находятся наши советские войска, но и потому, что она должна была нам принадлежать еще по секретным протоколам 1939 года, которые немцы грубо нарушили. Когда после войны мы будем обсуждать эти вопросы, как наши договоры с Гитлером до войны, так и бесчинства Черняховского явно придутся Черчиллю и Рузвельту не по нраву. Так что вопрос, для урегулирования которого вы командируетесь в Кенигсберг, носит стратегический и – я бы больше сказал – политический характер…
Уж неизвестно, правы ли были боевые генералы, принижавшие армейские качества Сталина, как– никак все же прошедшего Гражданскую войну и сумевшего организовать достаточно грамотную и сложную оборону Царицына, а только расчет его в данном случае оказался парадоксально верен. Командировка Рокоссовского в Восточную Пруссию и долгие ночи бесед с Черняховским сделали свое дело. Это было видно по операции в Метгетене. Не менее важный в стратегическом отношении для гитлеровцев город избежал столь жуткой расправы, какой было взятие Неммерсдорфа. Здесь уже не насиловали мужчин; им предложили даже вступить в советские штрафные батальоны, и причем почти все согласились. Законы военного времени никто не отменял – отказавшихся, конечно, пришлось расстрелять как потенциальных врагов, но во всяком случае эта казнь уже соответствовала международным конвенциям и не была столь чудовищной как знаменитые неммерсдорфские распятия. При этом в случившемся Черняховский был практически не виноват – гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох накануне вторжения в Метгетен получил приказ от Гитлера организовать эвакуацию всего мирного населения, но то ли не захотел выполнять его должным образом, то ли не смог. А кто, кроме государства, тем более развязавшего мировую войну, должен заботиться о своих подданных?!
С женщинами также стали обращаться очень гуманно по сравнению с тем, что творилось тут раньше. Конечно, случаи изнасилования были – случалось даже, что одну и ту же фрау брали до 70 раз за день, – но не было убийств. Что же касается половых преступлений, то, сам ставший в свое время их жертвой Черняховский не придавал им особого значения, видя в этом даже плюс для здоровья немецких женщин.
Однажды, правда, Черняховский и Рокоссовский стали свидетелями того, как пьяные солдаты привязали к двум машинам двух женщин за ноги и растащили их по сторонам – но сразу же отдали приказ заключить их на месяц на гауптвахту. Беспорядкам, очевидно, пришел конец. Свою миссию Рокоссовский мог считать выполненной.
Но вскоре случилась беда. Раненый осколком снаряда и не получивший вовремя квалифицированной медицинской помощи, генерал Черняховский погиб. Генерал Александр Горбатов в своей книге так будет вспоминать момент трагической гибели героя, свидетелем которой он поневоле стал: «… Проехав город, я, чтобы не опоздать, поспешил к развилке шоссе в семистах метрах восточное городской окраины. Не доехав туда метров полтораста, я увидел подъезжавший «виллис» и услыхал один выстрел со стороны противника. Как только «виллис» командующего очутился на развилке, раздался единственный разрыв снаряда. Но он был роковым.
Ещё не рассеялись дым и пыль после разрыва, как я уже был около остановившейся машины. В ней сидело пять человек: командующий фронтом, его адъютант, шофёр и два солдата. Генерал сидел рядом с шофёром, он склонился к стеклу и несколько раз повторил: «Ранен смертельно, умираю».
Я знал, что в трёх километрах находится медсанбат. Через пять минут генерала смотрели врачи. Он был ещё жив и, когда приходил в себя, повторял: «Умираю, умираю». Рана от осколка в груди была действительно смертельной. Вскоре он скончался. Его тело увезли в деревню Хаинрикау. Никто из четверых не был ранен, не была повреждена и машина.