А он, меж тем, все более яростно насиловал ее. Она перестала испытывать то наслаждение, что в начале, и испытывала только боль – а его, казалось, осознание этого только заводило. Он активнее двигал бедрами, зловещая, дьявольская улыбка появилась на его лице, внезапно побагровевшему, по которому можно было понять, что конец близок. Щедро одаренный природой, он распахал ей все внутри так, что она буквально корчилась от боли и молилась о скорейшем окончании этой экзекуции, в которую превратился изначально намечавшийся акт любви с симпатичным молодым офицериком, наверняка убившим несколько дней назад ее брата или отца. Дикость первобытной природы была в этом чудовищном соитии, и потому долго продолжаться она не могла – через несколько мгновений, показавшихся несчастной фройляйн буквально вечностью, он обжег ее изнутри потоком своего нескончаемого семени. Гримаса удовольствия исказила его красивое лицо, но глаза от нее он отвел – боялся, видимо, посмотреть на свою жертву с нежностью. Дернувшись несколько раз он поднялся и стал застегивать брюки. Она боялась подойти к нему и проявить нежность, опасаясь, что все повторится сначала, и только тихо лежала в сторонке – там, где ненасытный и злой любовник ее оставил. Казалось, для нее все закончилось, как вдруг он остановился в дверях сарая, словно что– то забыл. Их взгляды встретились. В последний раз. Ничего не говоря, боец выхватил пистолет из кобуры и несколькими точными выстрелами убил ту, что только что служила ему отхожим местом – негоже оставлять грязь после себя.
Грязь – не кровь. Кровь – субстанция благородная, тем более в условиях войны. Вот только солдаты не всегда это понимают. Не будучи профессиональными военными, они иногда отдавали предпочтение своим инстинктам в ущерб государственной политике, которую Черняховский – человек с высшим военным образованием – знал как отче наш. Потому и приходилось время от времени вмешиваться в ход военных действий, а, вернее, в отношения солдат с местными жителями.
Неделю спустя, когда один за другим освобождались от коренных немцев немецкие же населенные пункты на территории подконтрольной генералу Восточной Пруссии, солдаты уже привыкли и стали более конкретно воспринимать его приказ по отношению к немецким женщинам. Но опять– таки слышали его не до конца. Однажды он стал свидетелем сцены, когда целая рота солдат набросилась на местных женщин в предместье Кенигсберга. Массовое изнасилование происходило прямо на поле под открытым небом, на ровной площадке невдалеке от городской ратуши. Инвалиды и подростки – единственные мужчины в городке – решили заступиться на своих дам, но были отброшены "волной народного гнева". Нескольких убили, остальные отступили сами отошли и тихонько дрожали у главного городского здания. Одним глазом генерал не без удовольствия лицезрел, как толпа возбужденных озверевших солдат буквально разрывала первых, попавшихся за три года, женщин. Те кричали от боли и ужаса, которые начисто вытеснили малейшее возбуждение даже у тех, кто изначально был готов отдаться напористым русским воякам, а солдаты только пуще и задорнее даже не сношали – драли их. Другим он видел, как наблюдают за всем этим их мужчины. Деды и сыновья – вот будущее Германии, понимал образованный генерал. И доходил до него глубинный смысл слов товарища Сталина о том, что именно эта картина и станет завтра стимулом для этих немцев охотнее записываться в фольксштурмисты, чтобы отомстить русским солдатам. Допустить этого генерал не мог.
Вскоре по одному к нему стали подходить бойцы. Они бросали измочаленных женщин распластанными на сырой осенней траве и гордо рапортовали генералу: мол, мы закончили.
– Разве это закончили?! – вскипел Черняховский и, под недоуменные взгляды солдат, выхватил из кобуры пистолет и выстрелил в одну из лежащих ближе к нему женщин. Потом во вторую. Солдаты, всегда понимавшие своего командира с полуслова, тоже было взялись за ружья, но были остановлены Иваном Даниловичем:
– А с этими что?! – спросил он, кивая в сторону мужчин, толпящихся и давящихся слезами.
– А что?
Пожурил генерал нерадивого и не сообразительного солдата. И вскоре все уже были собраны в сарае на окраине города, заперты там и сожжены вместе с нехитрой постройкой. Такая нерасторопность солдат утомляла генерала, заставляя его всякий раз выходить из себя.