Вышинский посмотрел в глаза собеседника. Конечно, одних только контактов по научной линии было маловато, чтобы вот так, запросто, вступать в подробные частные переговоры с представителем союзнической юстиции, но он вдруг подумал, что больше, пожалуй, ни с кем за всю оставшуюся жизнь не сможет быть столь откровенным, как с этим, чужим, но умным и потому – более, чем своим – человеком.
– Моя биография дает ответ на этот вопрос… Я происхожу из древнего польского дворянского рода.22 Правда, обедневшего, но все же – сами понимаете – не особо близкого большевикам и не принявшего революцию ни в каком ее проявлении. Правда, февральскую революцию встретили мы, как и многие нищие либералы, с надеждой на улучшение, на реформы, на сближение с Западом, которому к тому моменту давно уже опостылел реакционный царизм. Я тогда вошел в ближайшее окружение министра юстиции Временного правительства Малянтовича – он был моим учителем в университете. Он же тогда сделал меня начальником московской милиции. Если вы не знали, то приказ об аресте немецкого шпиона Ульянова– Ленина весной 1917 года принадлежит именно моему перу.23
Фалько вскинул брови.
– Да– да, это так, и Сталину это известно. Недаром каждый раз, когда он дает мне какое– нибудь мерзкое задание, не забывает в конце разговора добавить: «мой меньшевичок». Помнит, потому и назначил меня на должность генерального прокурора – ему на всех постах нужны люди подконтрольные, а что может лучше и выгоднее контролировать человека, чем темные пятна в его прошлом? Правильно, ничего. Именно поэтому в самый ключевой период работы репрессивной машины именно я стал невольным исполнителем его злых замыслов. Каждую свою обвинительную речь я согласовывал с ним, каждый эпитет. Ему, а не мне принадлежат знаменитые сказанные мной фразы типа «проклятая помесь лисицы и свиньи»24 и тому подобное. А ведь дотоле я работал ректором Первого МГУ, занимался – вы помните – научной работой, тем, что мне действительно интересно и что действительно, можно сказать, мое…
– А работа обвинителем? Не ваше?
– Если бы не такая обстановка, то как знать… Вот вам пример. Я был обвинителем по делу некоего Серебрякова, которого обвиняли в измене родине. Потребовал смертного приговора, его, понятное дело, и вынесли. А на следующий день я узнаю, что за хорошую работу на процессе Сталин премировал меня, передав в мое пользование огромную роскошную дачу Серебрякова в Красной Пахре. Дворец практически. У него такая дача могла быть – он был партийным функционером высшего звена, – а у меня откуда и за что? Сами понимаете, каким взглядом на меня стали смотреть коллеги, соседи, товарищи – палач, захотел дачу, убил хозяина. А я тут ни причем! Однако, людям этого не объяснишь – человеческое общество таково, что всегда все самое плохое просится на язык, затмевая подчас и здравый смысл.
– Уволиться пробовали?
– Я много раз, в бытность генпрокурором, подавал прошение об отставке и возвращении меня в Университет. Он давал добро только на совмещение должностей. Если уйдешь совсем – самого поставят к стенке за милую душу. При этом подчеркнул, что в Университете я не должен «просиживать штаны» – возложил на меня обязанность создать теоретический труд, подтверждающий законность репрессий с точки зрения международного права и правоприменительной практики. Тогда я написал свою знаменитую «Царицу доказательств»…25
– Кстати, никогда не понимал, что на вас нашло, когда в тот раз вы взялись за перо…
– С одной стороны, приказ. А с другой – отражение реалий окружающей действительности. Где вы, теоретик, видели работу принципа презумпции невиновности в действии? Где и когда она хоть раз сработала? Везде и всюду обвиняемый, поставленный в заведомо невыгодные условия государственной правоохранительной машиной, вынужден искать алиби, изобретать или фальсифицировать доказательства. Да просто собирать их, в конце концов! В то время, как задача эта всеми теоретическими постулатами возложена на органы следствия. Если следовать букве презумпции до конца, обвиняемого надо вообще освободить от доказывания. А он – в любом процессе, что международном, что внутригосударственном – так или иначе, прямо или косвенно, много или мало, все равно вынужден доказывать свою невиновность.
– Глубоко… И не поспоришь…
– Спасибо… Теперь вы понимаете, почему мне – правоведу в третьем поколении – не мило то, чем я занимаюсь? А, как поляку, просто жутко от того, что сделали с моими братьями озверевшие большевики? Понимаете, почему решил рассказать… хотя и рассказом это не назовешь – дать ниточку именно вам и именно сейчас?
– Боюсь, что понимаю, – протянул Фалько, уже дважды за один вечер потрясенный до глубины души. – Не понимаю я другого…
– Чего именно?
– Зачем потребовалось русским убивать поляков в 41– ом, когда обе страны уже вступили в оформленное противостояние с Гитлером и сражались на одной стороне?..
– Это мне объяснить будет сложнее. Но я постараюсь.
Лето 1941 года, Москва, СССР