– Да, товарищ Сталин говорил кажется, что они убежали в Маньчжурию.
– Он действительно так говорил, но в угоду, так скажем, политической обстановке. Он не мог говорить иначе, если угодно. В действительности должен вам сказать, что никуда они не убежали, а были нами расстреляны и захоронены в районе Катыни. Так вот, несколько месяцев назад, когда Катынь была еще занята войсками вермахта, оккупанты обнаружили там несколько массовых захоронений, произвели эксгумацию и установили с относительной точностью, что эти тела принадлежат польским офицерам, погибшим в результате расстрела советскими патронами из советского оружия. Нашли там в спешке брошенный архив местного УНКВД, который подтвердил их догадки относительно происхождения тел… И вот сейчас Катынь мы освободили. Союзники нажимают – снова требуют, чтобы мы разрешили им доступ к захоронениям, чтобы они лично могли убедиться, что это тела, как мы им сообщаем, расстрелянных немцами местных жителей, а не офицеров Армии Крайовой, как оно есть в действительности. Под их давлением нам пришлось создать комиссию для опровержения этого факта.
– А почему все же не допустить их сюда? – писатель то ли сморозил глупость, то ли правда не понимал опасности происходящего.
– Да вы что, с ума сошли?! Извините, но в этом случае будет установлено, что мы занимаемся тут не меньшим геноцидом, чем гитлеровцы на оккупированных территориях, и еще неизвестно, будет ли вообще когда– нибудь открыт второй фронт. Не думаете ли вы, что после таких вот открытий наши союзники вступят в переговоры с Гитлером, которых он давно ищет и, в поисках которых, готов пойти на любые уступки, и тогда исход войны будет непредсказуем и печален?! Не только для нас, но и для вас!
– Вы правы. Так что я могу сделать?
– Вы должны войти в состав комиссии и подтвердить, как писатель с мировым именем – написав статью, очерк, книгу полноценную. Вам виднее, – что в могилах жертвы не наших, а гитлеровских войск.
Писатель задумался и потер бороду ладонью.
– Да уж, интересно. Если в первый раз, когда речь шла об освещении процесса, у меня проблем практически не было, то теперь… Это ведь будет откровенная фальшивка с моей стороны! Когда– нибудь правда все равно вскроется, и тогда…
– Я предвидел ваш ответ, – прервал его Абакумов, подошел к столу, открыл один из его ящиков и протянул писателю извлеченный оттуда маленький предмет. Тот стал разглядывать его и ахнул:
– Это же королевская лилия! Огранка из белого золота и 21 бриллиант! Не может быть! Откуда это у вас?!
– Мне доложили, как вы смотрели на этот экспонат во время осмотра музея в Краснодаре, сразу после его освобождения. И долго не выпускали из рук. Вот я и решил, что всякая работа, а тем более, такая важная, как ваша, должна быть вознаграждена. Это вам за то, что окажете Советской власти маленькую – да– да, для вас она крохотная – услугу. Так как?
– За живое задели… Что ж, я согласен войти в состав комиссии. Только сам я осматривать тела не буду – не переношу вида крови и разлагающихся трупов. Подписать и написать – что угодно, а вот осматривать…
– Вас об этом никто не просит, это будут делать ученые. Комиссию возглавляет академик Бурденко. О начале ее работы вы будете предупреждены заблаговременно, а пока… можете идти. И спасибо вам еще раз от всего нашего многомиллионного народа!
Писатель принял подарок и выполнил все, о чем просил его Абакумов. Правда, два года спустя скончался. А еще 40 лет спустя квартира, в которой жила его вдова и в которой он хранил подарок всесильного наркома, была ограблена. «Лилия» навсегда исчезла из коллекции драгоценностей графа, не оставив о себе ни единого напоминания.
2 июня 1946 года, Нюрнберг, Германия
Фалько и Вышинский встретились в том же кафе, где и расстались, в канун отъезда советского юриста на родину. Фалько пока не обнародовал результаты их беседы и своего личного расследования по делу об убийстве – теперь в этом не было никакого сомнения – Николая Зори. Сказался на необходимость все как следует оформить и согласовать с ключевыми членами Трибунала (разумеется, кроме Никитченко), подбирая для этого нужные слова. Сегодня Вышинский ждал его, сгорая от нетерпения – как– никак, а его участие в расследовании тоже было немаловажным, и он имел право знать, как продвигаются дела у Фалько.
– Как продвигаются ваши дела в области расследования Катынского расстрела? – улыбаясь в предвкушении хороших новостей, спросил Вышинский.
– Знаете, никак.
– Почему?
– Трибунал, ознакомившись с бумагами покойного, решил до поры не поднимать вопрос Катыни. Во всяком случае, в рамках настоящего процесса. Обвинение с нами согласилось…
– Но почему?! Ведь эта информация, вкупе с тем, что я вам сообщил, может перевернуть мир! – негодовал Вышинский.