А затем меня долго и муторно куда-то вели. Стоит отметить, что прежний я наверное бы кричал и визжал, вопил бы о недоразумении и возможно ревел. Но сейчас что-то внутри меня изменилось. В голове всё ещё была каша, но почему-то я чувствовал себя уверенно. Помнится, в игре я даже смог убить бога Джарена, может быть поэтому мне теперь всё кажется по плечу?
А ещё я хорошо помнил трёх своих друзей. Эсмина и Фила, попавших в беду, и которых я пообещал сам себе обязательно спасти. И третий друг — Рейэль. Надёжный человек, работавший на империю и одно существование которого меня успокаивало. Он непременно выручит меня, такой уж он человек, этот Рейэль. И эта уверенность внушала мне ещё больше спокойствия.
Даже когда меня бросили на жёсткий металлический стул и ни за что ударили дубинкой в живот, я чётко знал одно. Всё будет хорошо. Главное для меня сейчас — выжить.
Дверь моей камеры заскрипела и открылась, впуская свет. Я поморщился, закрывая глаза руками и привычно ожидая, что меня сейчас грубо поднимут на ноги и куда-то потащат, как это обычно и происходило. Но этого не случилось. Не было ни оскорбительных окриков, ни побоев, ни прочих нападок, к которым я уже успел привыкнуть.
И это было странно. А странности в моей ситуации пугали куда больше всего остального, и я постарался приглядеться.
Прошло больше двух недель с тех пор, как я попал к дознавателям. И надо отметить, что эти две недели были самыми жуткими в моей жизни. Каждый мой день напоминал предыдущий. Каждый день мне задавали почти одни и те же вопросы. "Что меня связывает с Ди Фарго и движением Освободителей? Помогал ли я Ему? Что мне известно о планах повстанцев? Кто такой Вириан Эс Миар Валир?" И прочие-прочие. Я не знал ответов ни на один из задаваемых вопросов. Часто мне называли какие-то незнакомые имена, называли изменником, предателем, повстанцем, требовали сознаться в этом и дать показания. Часто били и вкалывали какие-то препараты, давили морально и физически и чего только не делали.
Это было больно, жутко и тяжко. Но я продолжал верить в себя и своего друга Рейэля. Он непременно вытащит меня, такой уж он человек. А там я оправлюсь от всего, что они со мной сделали или сделают.
К чести моих дознавателей надо отметить, что меня не пытали, не издевались надо мной. Только били, выматывали и бесконечно задавали одни и те же вопросы. Кидали в холодную металлическую камеру, морили голодом и тьмой, но в целом я был благодарен за такие лёгкие условия. Уверен, будь подозрения насчёт меня хоть чуть-чуть серьёзнее, и ко мне бы относились гораздо жёстче.
В этот раз ко мне в камеру пришло двое солдат. Довольно вежливо они велели мне следовать за ними, и это снова было странно. Чаще меня просто волокли в кабинет дознания. Но, видимо, сегодня что-то будет происходить иначе.
Я молча, без возражений и не выкидывая глупостей, последовал за ними. Мы шли по уже ставшему привычным и родным пути в дознавательный кабинет, мимо двухсот камер, в каждой из которых сидели пленники вроде меня. По крайней мере, я так думал, что там тоже были заключенные. Верить в это было легче и приятней, чем думать, что я тут совершенно один.
Увы, проверить я это никак не мог, так как все камеры были одиночными и полностью шумоизолированными. Их закрывали не решетками, как это делалось в обычных тюрьмах, но стальныии дверьми с отодвижными защёлками окошек. Конечно, отодвигать эти защёлки, чтобы проверить, есть ли кто-нибудь внутри или нет, мне никто не позволит.
Дозновательный кабинет был прост до обыденности. Большое стекло на всю стену, с моей стороны непроницаемое. Стол и стулья, лампа над столом. Я уже привычно занял место на стуле подозреваемого и стал ждать.
Двое приведших меня сюда солдат встали по углам с отстранёнными лицами и скрещенными внизу руками. А вскоре дверь в кабинет дознания снова открылась, и внутрь зашёл Ройхельд, мой главный судья и палач в одном лице. Именно он и задавал мне все эти глупые вопросы из раза в раз, был зачинщиком моих мучений и страданий.
Но, как ни странно, я не испытывал ненависти к Ройхельду. Вся ситуация с заключением была мне неприятна и тяжела, но я прекрасно понимал, что Ройхельд лишь винтик во всей это системе. И если уж кого винить — так это саму систему. Правда, что я мог ей сделать, что противопоставить? В моём нынешнем положении — уж точно ничего. Поэтому всё, что мне оставалось — это думать о выживании. Стараться выжить любой ценой.
Ройхельд не закрыл за собой дверь, что уже было довольно странным: для него это было психологической привычкой, закрывать с хлопком кабинет, обозначая конец моему расслаблению и начало очередному допросу. Сегодня же следом за Ройхельдом в кабинет зашёл ещё один человек.
И, судя по тому, как он держался, да и по более внушительному мундиру, обвешанному знакам отличия, ко мне пожаловал важный гость.
Теперь понятно, почему солдаты сегодня были так вежливы, а Ройхельд вёл себя так, словно хотел провалиться сквозь землю.
