На следующий день Ефрем выпилил Олегу новую пару ручных протезов из древесных сучков, которые были тонки, отдалённо напоминали немного согнутые в локтях изгибы рук и заканчивались на конце раздвоенными рогатинами пальцев. Беспросветная тоска Олега немного рассеялась после того, как он почувствовал хоть какое-то подобие контроля над своим телом и мог хотя бы ограниченно, но передвигаться по избушке и делать какие-то простые дела в доме. Надежда Олега окрепла, хотя и была всё ещё смутная и непонятная. Это была надежда неизвестно на что, но она была, и она придавала сил. С такими хлипкими и уродливыми ходулями нечего было и думать о побеге и спасении. Где-то в глубине души он всё же наделся дожить с Ефремом до весны, а после, уличив момент во время его отсутствия, достать лодку и плыть вниз по течению реки в надежде, что рано или поздно она вынесет его к какому-нибудь населённому людьми берегу, где он сможет позвать на помощь. Эта мысль немного приободрила Олега, и теперь его единственной целью было только одно – дожить до весны, потихоньку упражняясь в ходьбе на примитивных деревянных костылях.
Но это было ограниченное по времени и очень сомнительное развлечение. Невероятно скучные дни в постели тянулись бесконечно долго. Занесённое снегом окно практически не давало света, и Олег почти потерял счёт времени, но ему казалось, что прошло совсем немного. Из шкур диких животных Ефрем сшил ему какое-то подобие тулупа, в которое он обворачивал тело Олега и раз в пару дней выносил на свежий воздух, чтобы тот не одурел от вечного заточения. Впрочем, пребывание на свежем воздухе практически не приносило никакого удовольствия – обездвиженное тело быстро сковывал холодом колючий мороз, и Олег начинал изнемогать от ноющей боли, которой скручивались его заживающие культи. Тем не менее, возвращаться обратно в избушку тоже не хотелось – в ней приторно воняло кислым потом, слежавшимся хламом и горелым человеческим жиром, который вызывал нестерпимую тошноту до тех пор, пока нос не привыкал к этой вони.
Уже давно Олег мечтал помыться. Ему хотелось хотя бы просто обтереться чистым влажным полотенцем, или прыгнуть в снег голышом, но, будучи плотно запеленованным как младенец, он не мог этого сделать.
– Эй, – иногда задавал он вопросы Ефрему. – Ты вообще тут моешься, а?
– Ага, – отвечал тот.
– Где?
– Речка широкая, прохладная. Нырнул, глиной того. Обмылся. Обсох.
– Но речка летом, а зимой?
– Зимой? – всерьёз задумался Ефрем. – Чего там, той зимы…
