Как бы то ни было, только в одну сторону Ефрем, Олег и Лариса шли девять дней. Из-за Олега, висящего за спиной в рюкзаке, снегоступы Ефрема проваливались глубоко в землю. За собой он тащил сани с едой, посудой и инвентарем для дальнего похода. Вслед за санями плелась сгорбившаяся Лариса, привязанная к полозьям верёвкой за шею. Одежда её напоминала убогое одеяние фашистов в сорок третьем под Москвой, когда от сильного холода им приходилось обматываться всем, что только попадалось под руку, чтобы не околеть от сильных морозов. Олег телепался за спиною Ефрема как бесполезный, беспомощный мешок. Он наблюдал за длинным извилистым следом от саней, который далеко петлял и терялся среди многочисленных стволов лиственниц и елей. Вслед за санями тянулась воющая от холода Лариса, которая в своих снегоступах толком даже не шла, а вяло перетаскивала ноги, оставляя глубокие канавы в снегу. На маленьких самодельных санях с горкой были навалены продукты, укрытые оленьими толстыми шкурами. Из-под одной из них Олег рассмотрел едва выглядывающий приклад трофейной Лёвиной охотничьей двустволки. Он был очень опечален тем, что в Ларисе не осталось никаких зачатков разума, что она не может выхватить это ружьё из-под шкур и высадить с двух стволов по ним крупной картечью, чтобы прекратить уже наконец эти бессмысленные хождения по мукам, неизвестно для чего, неизвестно зачем. «Пожалуйста, – молил про себя Олег. – Я не скажу ничего. Сделай это, помоги всем нам». Но Лариса, в диких глазах которой стояла только лишь бездонная пропасть, бессмысленно шла вперёд, выла, плевалась и была занята исключительно своим физиологическим дискомфортом, который составлял сейчас единственную причину её беспокойств. Даже если бы в ней и осталось что-то разумное, она не смогла бы поднять ружьё своими перебитыми, иссушенными руками.
