Она остановилась возле огромной алюминиевой кастрюли. Чтобы передвигать её с места на место требовалось несколько человек. Хотел бы я ради красного словца сказать, что ручек у неё было 28, но не хочу прослыть отчаянным лгуном. И всё же это была — кастрюлища! Высоченная, выше человеческого роста. Это была громадина среди кастрюль. Думаю, я мог бы в ней спать. Не скажу, что вольготно раскинув конечности, но и не свернувшись в тугой клубок. Наверное в ней готовят первое блюдо для всего Таймера разом. Боюсь даже предположить, сколько времени надо, чтобы приготовить такую прорву супа!
Мыли её, словно отдельную комнату, со стремянок, устанавленных внутри. Тряпки наматывали на длинные палки и тянулись сколько хватало рук вверх и вбок.
Ужас, а не кастрюля.
К ней прилагалась крышка, на которой мы всем сектором могли совершить путешествие к звёздам. Жаль, не найдётся человека, который с лёгкостью отправит диск с 28 пассажирами на «борту» в свободный полёт…
— Что ты задумала?
— Собираюсь провести время с тобой вдвоём в уютном гнёздышке.
— Пока похоже, что ты хочешь сварить несметное количество жидкой пищи.
Я помог Ивис совершить приготовления, какие мы устраивали для помывки кастрюли: её устанавливали рядом с высоким столом, восхождение на который совершалось по специальному пятиступенчатому трапу. Затем спускали стремянку.
Ивис ловко спустилась по ступеням на дно кастрюли, я последовал её примеру.
— Закроемся, — прошептала Ивис.
— Ага, — согласился я и со стремянки потянул оставшийся на столе алюминиевый диск, оставив узкую щель, чтобы не оказаться заживо погребёнными в склепе для супа.
Внутри для двоих было всё-таки тесновато, даже если убрать стремянку. Я садился на дно, а длинноногая Ивис подгибала колени и укладывала голову мне на бедро.
Сверху пробивался свет, неплотно придвинутая крышка знала толк в романтике: целую луну, какая бывала в деревне, она предоставить не могла, но тонкий серп полумесяца-щели, подкрашенный розоватым кварцем, включенным на ночь, был нашим.
Я слышал дыхание Ивис, чувствовал рядом её тело и казалось в мире нет никого, кроме двух укрывшихся в кастрюле людей.
— А что если мы заснём, и утром из нас сварят суп для Таймера?
Она засмеялась.
— Мы живём в мире равнодушных людей, но каннибализм не входит в число их пороков. Мы — непригодны в пищу, так что нас просто попросят удалиться. Или — что вероятнее — станут дразнить и требовать показать, как мы делаем
— А мы будем делать
— Конечно, ведь единственный способ не быть застигнутыми врасплох во сне, — она коснулась моих губ, — не спать!
Меня позабавила мысль, что кастрюля намыта, значит завтра прямо с утра её отправят на кухню и суп получится, если не из нас, то уж точно с привкусом наших тел. Так сказать, будет приготовлен с любовью…
Нет на свете места лучше, чем кастрюля, чтобы слиться воедино. Жаль, что в мире мало таких кастрюль.
Ивис положила голову мне на грудь, а я гладил её по волосам. Руки и ноги затекли, но нам не хотелось ни менять неудобных поз, ни покидать уединённого убежища.
— В Таймере столько обнажённых тел, — сказала она, щекоча дыханием мне грудь. Губы её были так близко от моей кожи, что казалось, будто слова я не слышу, а осязаю, — но даже если мы разденемся догола и осмотрим друг друга со всей тщательностью и дотошностью, на которую только способны, всё равно не разгадаем тайны, почему в одном человеке так плоско, пусто и холодно, а в другом умещается целый космос? Почему с одним хочется укрыться в кастрюле, а от другого сбегаешь, едва он появляется в огромном зале? Почему к кому-то тянет, а от другого отталкивает? Люди, как кастрюли: одну тронешь — обожжёшься о крышку, другую откроешь — получишь струю пара в лицо, третья полна едкими миазмами, а вот в четвёртой, глядишь, и найдёшь что-то вкусненькое для себя…
— А в пятой двое влюблённых занимаются сексом?
— Встречаются и такие, но крайне редко, — она помолчала. — Мир не держится на упругих задницах, возбуждённых членах и твёрдых сосках…
(Вот, оказывается, от кого я это слышал!)
— Есть что-то другое, что-то ещё, и для понимания этого, с одной стороны, не требуется и тех 28 дней, что нам даны, но, с другой — для утоления внутренней жажды этих 28 дней ничтожно мало. Я однажды придумала для себя такой образ — кусок сливочного масла на тёплом пористом хлебе. Такими мне кажутся идеальные взаимоотношения двух людей. Казалось бы — разная текстура, материал, консистенция, отличается вкус, запах и цвет, но вот — кусок масла тает на хлебе, заполняет его поры, пропитывает его собой и неизменно пропитывается им сам, растворяется, хлеб мягчеет, запах и вкус сливаются воедино, им больше нет дела, что возврат к исходному невозможен. Нет больше ни хлеба, ни масла. Есть новый мир и новая материя. Разве это не чудесно?