Я спал в укромном углу и пропустил тот момент, когда за мной пришли. Новый сектор обеспечил бы меня постелью и едой ещё на 28 дней! Когда я заглянул под утро за дверь, обнаружил, что все подносы пусты. До этого никто не брал мою еду, вероятно брезговали даже ею. Я поковырялся в отходах, выискивая что-нибудь посъедобнее, но не насытился. Выпил жалкие капли со дна стаканов и прокрался в душ — утолить жажду.
Мои опасения подтвердились. 28-дневный срок в этом секторе истёк, а в новый меня не переселили. Я мог ходить, где захочу, но что мне с этой свободы?
Несколько дней я побирался, питаясь объедками, среди которых нередко попадались столь нелюбимые мной прежде варёные куриные шкурки. Я заглядывал во все сектора подряд и осматривал подносы лихорадочным взглядом.
Добыча пропитания стала моей первостепенной задачей. Я забыл про Ивис, забыл, что открывшееся знание о Таймере дарило мне невероятную возможность отыскать возлюбленную. Нет, ничего этого я не помнил. Меня снова гнали животные инстинкты. Только теперь это был не зов манящих вершин для ухоженного льва, а постыдный страх пугливого койота сдохнуть от голода.
Я заглянул в сектор и обомлел от счастья. Нетронутый поднос. Еда! Полная порция! Я хватал руками хлеб, яйца, колбасу. Давился, глотал, не жуя. А рядом на постели лежало тело усопшего этой ночью, которому паёк уже был ни к чему.
Меня вырвало прямо на поднос: от жадности и отвращения к себе.
— Пай, — пробормотал я, отирая губы задубевшими чёрными пальцами с длинными острыми ногтями, — неужели это правда ты?
Очередной сектор. Основная часть жильцов находилась в рабочем отсеке, но некоторые, внешне мало отличавшиеся от меня, заседали в спальне, передавая по кругу пластиковую канистру с коричневой жидкостью. Они прикладывались к горлышку, после зарывались носом друг друг в волосы, занюхивая пойло.
— О-о-о, милости просим.
Они радушно протянули мне канистру. В ней оказался коньяк для пропитки коржей.
Так я стал кондитером. И любителем выпить.
Моих приятелей было четверо. Все они выглядели старше своих лет и одевались разномастно, что было для Таймера, привыкшего к наготе либо к униформам, совершенно необычно. Был среди них столь же неопрятный, как я, седовласый старик, носивший длинный — до пят — балахон с капюшоном. Другой — мужчина средних лет, стягивал в хвост длинные сальные патлы и предпочёл из одежды кожаный плащ и ботинки с острыми носами. Две девушки: одна — обросшая и смахивающая на мужика — носила белое платье с пышными юбками и глубоким декольте, она сама его сшила, ноги её были обуты в чёрные резиновые сапоги повыше колена. Волосы — жидкие и бесцветные — напоминали спутанную в «бороду» леску, некоторый дополнительный шарм придавало отсутствие значительного клока на одном виске, растительность заменил уродливый неровный шрам, будто кожу когда-то вспарывали консервным ножом. На одном ухе не хватало мочки. Вторая — бритая налысо — одевалась в кремовую майку на тонких бретельках и штаны цвета хаки. Кожу её украшали татуировки с камешками, вроде тех, за которые боролись в Хранилище, только не сияющими и гладкими, а угловатыми и бугристыми, серовато-зелёного цвета.
Я как-то поделился с ней, что она может стать добычей мародёров, на что она хрипло рассмеялась и ответила:
— Вряд ли позарятся. Это же щебёнка. Даже не блестит.
Мужеподобная говорила басовито и с хрипотцой, обладатель стянутых в хвост волос, напротив, был наделён голосом чуть высоковатым для мужчины, а манеры его отличались некоторой жеманностью. Впрочем, эта пара была довольно молчалива. Двое других участников компании нередко устраивали пикировки друг с другом, разгоравшиеся внезапно и столь же внезапно затихающие, изъяснялись они отборным матом. В такие моменты казалось, что они покидают нас, исчезают из сектора, да и вообще витают за пределами Таймера. Наверное, они научились выходить в какой-то другой мир. В какую-то свою… кастрюлю.
Их наверняка как-то звали. Возможно они представились, но коньяк и привычное безразличие к чужим именам сделали своё дело — их имён я не запомнил. В ответ на моё, мужеподобная гортанно гаркнула:
— Пай-пай-шалопай! — и зашлась подсвистывающим дёрганым смехом, словно внутри неё взрывали скотный двор и каждое животное издавало предсмертный вой. Больной, грубый, резкий смех.
Мне не хотелось вспоминать Шало и не хотелось, чтобы они звали меня Паем. Благо и на их память коньяк и равнодушие оказали благотворное влияние. Они стали окликать меня «Эй ты».
Вши пока были только у меня, но, думаю, это вопрос времени.
Маргиналы не слишком утруждали себя посещением рабочей зоны, наведываясь туда, чтобы пополнить канистру кондитерским коньяком или подпортить что-нибудь из готовых изделий. Например, приподнять крышечку печёной корзиночки с ягодами, от души харкнуть туда и напутствовать с гоготом:
— Приятного аппетита, скоты!