Я изучал глянец стекла, прислонив к нему лоб и оставив жирный отпечаток, белёсыми мазками ложились следы моего дыхания. Отражение было нечётким: мне видны были глаза, лишённые блеска жизни, поросль бороды в колтунах, где жизнь как раз-таки велась (копошились бесчисленные вши). Свалявшиеся брови, обвисшие плети усов, струпья на коже. Хотелось бы верить, что всё это лишь искажение моего истинного лица.
Я стукнул кулаком по стеклу. Сначала тихо и неуверенно. Затем сильнее. Злее. С каждым ударом я вкладывал всё больше отчаяния, всё больше ярости. Я молотил по стеклу, не зная, чего хочу: то ли вырваться на свободу, то ли изрезать руки и истечь кровью.
— Дай-ка я!
Хвостатый подтянулся на верхних полках, раскачался и вонзил каблуки остроносых ботинок в стекло. Потом ещё раз. И ещё.
Вот уже вся компания по очереди или вместе, не обращая внимания на попутчиков, пачкая занавески, попадая друг другу по пальцам и в пылу азарта не чувствуя боли, ломилась сквозь стеклянную преграду. Мальчишка-проводник выглянул посмотреть, что происходит, но счёл благоразумным не вмешиваться и снова скрылся в своём купе.
Угол оконной рамы дал слабину раньше стекла. Приятели утроили силу, расшатывая угол, словно молочный зуб в лунке десны, пока он под настойчивостью кулаков и подошв не сдвинулся относительно проёма. Дерево рамы трещало, выламывая мелкими зазубринами лаковое покрытие, расслаиваясь от каждого удара.
Наконец рама с грохотом вылетела на железнодорожное полотно. Полоски штор, подхваченные порывами ветра, простёрлись, словно руки, протянутые в бессильном стремлении удержать беглянку. Шнурок удерживал их, но мои приятели без раздумий сорвали и швырнули занавески в зияющий проём.
В вагон ворвался запах просоленной свежести и потоки косого дождя. Мы проезжали над морем. Небо озарялось светом молний и казалось, что под нами не волны, а языки серебряного пламени. За окном бушевала стихия, какой я раньше никогда не видел.
Вскоре морской пейзаж сменился. Ветер утих, гроза осталась позади. В окно лезли ветки деревьев и колючие еловые лапы.
Потом была пустыня. После морозные горы, льдистый покров, пики заснеженных гор. Километры выжженной земли. Зеленоватые разливы озёр и синие в сумерках половодья трав. Дорожки с кляксами лужиц, которые мечтали впитать в себя всё небо, но довольствовались маленьким звёздным кусочком и лунной рябью. Попадались лужи и покрупнее, но, увы, и они не могли отразить весь мир…
Неужели, чтобы увидеть всё это, мне нужно было вышибить лбом дверь сектора и высадить окно в поезде?
Я наслаждался видами, широко расставив руки и уперев их в оконный проём. Я дышал полной грудью. Даже вши притихли — залюбовались, что ли? За моей спиной столпился народ, очумело глазеющий на открывшиеся просторы. Мальчишка-проводник влез мне под руку и уронил на рельсы фуражку. Я потрепал его по голове.
Нужную деревню поезд собирался проскочить без остановки. Я ринулся в окно, за мной последовали приятели. Не знаю, каким чудом яйца в заготовленном узелке не разбились — ну разве что одно или два, не порвались и пакеты с мукой. Кубики рафинада превратились в сахарный песок, но главное наши кости остались целы. Мелкие ссадины не в счёт.
Хвостатый в очередной раз едва не удавился верёвкой с привязанными канистрами.
Такой дружной компанией мы ввалились в дом Шало и Соли.
В мой дом.
Конечно, мы всех разбудили. И маленькую Стрелу, и недавно родившегося сына Шало, и Соли. Кормящая мать только прикорнула, напитав своего кроху-богатыря и убаюкав его на несколько часов — до следующего кормления. Не проснулся только Шало, и это рассердило меня. Как же, великодушный Шало, затаил на меня обиду, не простил мне некрасивой выходки!
Соли качала на руках плачущего сына, на шее малыша красовался такой же амулет, как у сестры. Светловолосая Стрела в пёстрой ночной рубашке, щурилась и пряталась за мамину ногу, держась маленькими ручонками за её сорочку.
— Туман? — хоть я и не пил коньяк в поезде, алкоголя во мне было предостаточно, — Вы назвали сына Туманом? И, конечно, выбирали это имя, как в прошлый раз? Играли в свои идиотские жмурки? Сын родился у Шало. Как его назвали? Зло! Нет, это плохое имя. Давай попробуем ещё. Соли и Шало зачали сына с именем Печальный! И это не годится…
Ребёнок заливался плачем. Стрела испуганно жалась к матери, а Соли — босая — стояла посреди комнаты, как раз там, где когда-то играли в жмурки. Её лицо, обрамлённое распущенными светлыми волосами было красивым, одухотворённым и усталым. Она грустно покачивала головой, слушая меня, и всё же смотрела без упрёка. С готовностью — дослушать мой бред до конца. С решимостью — не выгонять меня за порог. С любовью… Это роднило их с Шало — они могли смотреть с теплом на тех, кто этого явно не заслужил. Это раззадоривало меня, заставляя выдавать всё новые и новые гадости:
— Соли народила сына. Как зовут его? Скотина! Это уж совсем негодное имя. А может, так: был Шало от счастья пьян, сына он нарёк Туман. О! Вот это годится! Ну, где мои объятья и поцелуи?