Как трогательны и нежны были они в глуповатой семейной игре, и как отвратителен сейчас был я!
— Пай, Шало не пьёт, — Соли улыбнулась, — вы наверное устали с дороги, проголодались? Сейчас я накрою на стол.
— А где Шало? Дрыхнет?
— Нет, Пай. Мойте руки.
— Почему же он не выйдет обнять старого друга? Или я в таком виде для него не хорош?
Моя компания давно разбрелась по дому, хватая без спроса вещи и еду, разбросали где придётся грязную одежду и обувь. Хвостатый развалился на первой попавшейся по пути кровати, Балахон грыз репчатый лук, Девчонка-Цвета-Хаки уселась по-турецки на полу, а Белое-Платье-Резиновые-Сапоги раскурила папиросу и теперь, так и держа её во рту, щекотала малышу животик.
Мы их словно не замечали, продолжая диалог один на один.
— Его нет, Пай, — Соли опустила глаза.
Я хлопнул себя по коленям в ёрническом жесте:
— Свершилось. Малыш Шало понял, что на свете есть не одна баба и свалил?
Я непременно отвесил бы себе оплеуху.
— Это не слишком-то похоже на него. Он был так твёрд в своей верности и так силён в благочестивом желании сдержать клятву, дождаться тебя, сохранить для тебя девственность.
Брови Соли изумлённо приподнялись.
— Только не говори, что ты не знала!
— В нашей семье не принято говорить о прошлом, — самообладание ей не изменило, — Приглашай гостей к столу, Пай. Я уложу ребёнка и вернусь.
Она ушла в другую комнату, оставив меня наедине с приятелями и — что ещё хуже — с собственными нетрезвыми мыслями. Что случилось с Шало? Почему я не обернулся, не посмотрел, что стало с ним после падения? Неужели толчок был настолько сильным, а падение столь неудачным, что составили угрозу для жизни друга? Он разбил голову? Свернул шею? Истёк кровью?
— Что с Шало, Соли? — встревоженно спросил я, когда она вернулась.
— Я не скажу тебе. Пока не скажу.
— Но он… жив?
— Разумеется, — сказала она и добавила тише, — надеюсь…
— Прости меня, Соли. Мы сейчас уйдём.
— Вы останетесь, — твёрдо произнесла она, — завтра я займусь твоим внешним видом. Надо привести в порядок твои руки и лицо.
— Я не подумал. У вас дети, а у меня вши, — я впервые сказал это вслух. Словно не о себе. Да и мог ли я помыслить, что когда-нибудь придётся говорить такое — о себе?
— Надеюсь, вши — это единственное, что тебя беспокоит, — мы словно продолжали вести диалог один на один, хотя вокруг по-прежнему сновали посторонние люди и вели себя довольно нахально и шумно, — Пай…
Она провела рукой по неухоженной копне моих немытых волос.
— Что бы ни происходило в твоей жизни, никогда не пускай в свой мир чужаков. Ложись спать.
— А они?
Соли вздохнула.
— Они сейчас наследят, нагадят, напачкают в твоём мире и пропадут, словно их никогда и не было. Потерпи. Хотела бы сказать, что это всего на 28 дней, но теперь не уверена. Таймер для меня сильно изменился.
— Так и не скажешь, где Шало?
— Не сегодня.
Соли погладила мою руку.
— «Как назвать тебя, пацан? Пай придумал бы: Туман». Эти строчки у сына в обереге. Мы очень скучали по тебе. Хорошо, что ты вернулся.
Сразу после завтрака Соли увела меня в баню, срубленную Шало. Во времена Деда бани здесь ещё не было.
Туман спал, завёрнутый в оделяло, в предбаннике. Стрела рвала одуванчики на лужайке. Гости развлекали себя как могли. Их развлечения мало отличались от таймеровских: они пили коньяк, сквернословили, швыряли друг в друга вещи. В секторе мне казалось это забавным, но здесь, в знакомом с детства доме, всё, что они вытворяли, ужасало.
Соли была приветлива, даже мила со всеми, но общалась по большей части со мной, отделываясь от непрошеных визитёров короткими репликами или мягкими просьбами вроде сходить помыться или прибрать за собой на кухне. Не привыкшие к порядку, а тем более к распоряжениям, они смеривали хозяйку снисходительным взглядом и уходили во двор.
Соли состригла мои космы и сожгла их тут же, в тазу. Та же участь постигла бороду и усы. На стол в предбаннике Соли выставила десяток банок и крынок. Наполнив до краёв стакан бесцветной жидкостью, пахнущей одновременно приятно и гадко (даже не думал, что такое возможно), она велела:
— Выпей.
В глотку полилась прохлада, отдающая желудями, жухлой листвой и персиками. Я выпил залпом и меня стошнило на пол.
Соли кивнула:
— Хорошо. Теперь это.
Она протянула мне стакан с тягучей вязкой субстанцией, похожей на кровь. Мне казалось, что меня снова вывернет от одного вида, но — нет. Кисель мягко скользнул в желудок — словно спел ему колыбельную. Рвотные позывы улеглись, в голове прояснилось, будто мысли мои никогда не отправлялись в нокаут ударами кондитерского коньяка.
— Ещё не всё. Вот, — она приподняла крышку с небольшого сотейника, заполненного студенистой массой розоватого цвета, подёрнутой трясущейся плёнкой плесени. Мерзкое на вид! Но рвота и теперь не дала о себе знать.
— Отрежь и выпей, — последовала команда, — только небольшой кусок, а то не проглотишь.
Она протянула мне нож.
— Отрезать и выпить? Как это вообще возможно?
— Действуй.