В свою очередь, следователь стоит в вызывающей позе у края могилы и мрачно рассматривает гроб, прежде чем обратить внимание на лица пришедших. След тревоги во взгляде пастуха, на лице торговца прохладительными напитками видны признаки страха, губы плотника слегка подрагивают, мельник моргает глазами, целая группа погонщиков стоит, понуро опустив головы, все неподвижны… Они все замерли, им так же тревожно, как и преступникам, которые ожидают, что их вот-вот схватят. Поди знай, с этими следователями. Они всех подозревают, эти люди.
Следователь резко разворачивается и приближается к аббатам. В его круглом лице есть что-то хитроватое. Проницательные глаза пристально изучают каждого священника. Он останавливается перед Будэ и говорит совершенно неуместным тоном:
— Что за люди! Вы не представляете себе, отец мой, как трудно мне приходится с этими крестьянами. Одни подозрительнее других, и агрессивные вдобавок, я могу обвинить четверть из них в оскорблении представителя судебной власти. Следствие по этому делу сразу же обещает быть трудным.
— У вас есть племянник.
— У меня есть племянник, как вы говорите, но я предпочел бы задержать настоящих убийц и узнать мотивы преступления.
— У вас нет мотива преступления?
— Деньги остались нетронутыми. Одна лишь дорожная сумка была вскрыта. Я задаю себе вопрос о том, что же такое в ней лежало.
Следователь умолкает, смотрит на яму, проходящих мимо людей, Будэ, Соньера. Через весь его лоб проходит большая морщина, на виске видно, как пульсирует синяя вена.
— Вы были друзьями, я полагаю? — обращается он внезапно к Беранже.
— Да. Это был самый приятный из всех людей, всегда готовый оказать услугу, всегда улыбающийся, живущий только ради того, чтобы выполнить свою миссию пастора. Он часто приходил ко мне, делился своим огромным опытом, давал советы.
— Это был ваш исповедник?
— Нет.
— Я его исповедник, — вмешивается Будэ.
— Вот как, продолжайте, прошу вас.
— О! Вы знаете, мне нечего вам сказать. Мы жили с ним в совершенной гармонии. Когда я говорю «мы», я говорю о других священниках из округа Куизы. Это правда, я теряю дорогого мне человека, настоящего друга, того, кто принес мне много моральной поддержки в этом краю, населенном нехристями.
Беранже крестится. Следователь оставляет его в покое. Могильщики плюют себе на руки, берутся за лопаты и начинают насыпать землю на гроб. Моргая глазами, подняв руку в беспомощном жесте, следователь пожимает плечами.
— Ну да ладно, мы никогда не узнаем его секрет. Еще одна вещь: у вас нет никакой мысли по поводу того, что могут означать слова: «Viva Angelina»?
— Ни малейшей.
— Я так и думал; в них нет ничего христианского, а звучат они скорее по-революционному. До скорого свидания, отец мой.
— До свидания, месье следователь. Да хранит вас Бог.
Будэ бросает резкий взгляд в направлении удаляющегося следователя.
— Он что-то подозревает…
— Я отомщу за Желиса! — сердито говорит Соньер.
— Ты сумасшедший! Это дело Сиона.
— Я отомщу за него, — еще раз утвердительно говорит Беранже глухим голосом.
Серые, холодные, влажные дни давят все больше и больше. Они следуют чередой, похожие друг на друга, едва ли светлее ночей, которые их разделяют, едва ли менее печальные, чем день похорон аббата из Кустоссы. Беранже проводит службы, наведывается с визитами к Будэ и Йезоло, проводит целые дни вместе с Ботом, охотится за дичью, испытывая ярость в чреве своем. Его яростное желание отомстить подталкивается все сильнее инертностью Сиона и осторожными действиями невидимых иоаннитов. Он готов пойти на все при любом появлении одних или других. А пока он закусил удила в ожидании, находя себе слабое утешение в объятиях Мари и в чтении писем Эммы. Певица побывала в Лондоне, в Бейруте. В настоящий момент она имеет огромный успех, принимая участие в постановке «Сафо» в Париже. По ночам Беранже часто пробегает глазами по строчкам, написанным этим размашистым наклонным почерком, но он не находит ни в чем настоящего успокоения, как если бы слова увлекали его еще дальше от Эммы, изолируя посреди заснеженного Разеса.
Ждать. Но кого? Но что? Какая-нибудь молитва иногда оказывает чудесное воздействие, дает надежду, подстегивает храбрость. Она поддерживает верующего в моменты духовных терзаний… Но он молится плохо. Ему трудно в состоянии смятения придать своим молитвам оттенок любви.
День уже занялся. Что делать? Он наблюдает за Мари и ее матерью, которые плетут пеньку, за огнем в камине, смотрит на мешки с лущеными фасолью и горохом, на консервы, составленные стопками на стеллажах, на картофель в ящиках, на сушеную треску, на кукурузу, на окорока из ветчины, на бутылки с вином и с керосином, на бутыли с маслом, на поленья, на хворост… Все было заготовлено впрок, чтобы выдержать долгую осаду зимы. Кладовая битком забита провиантом. Больше выходить на улицу нет надобности.
— С меня довольно, — говорит он вдруг обеим женщинам.
