— Никакой иронии со мной, — отвечает Будэ, протягивая свой указательный палец под нос Беранже. — Кантегриль пытается загнать нас в угол, я вижу в этом руку монсеньора де Босежур и, помимо них, всемогущего епископа оборванцев Кабриера[70].
Главный викарий Кантегриль трижды появился на непродолжительное время в Разесе: дважды в Ренн-ле-Шато и в последний раз в Ренн-ле-Бэн. «Это частное расследование», — ответил он двум аббатам, но им было хорошо известно, что Рим официально запустил полным ходом свою машину.
— Главный викарий меня внимательно выслушал, — спокойно говорит Беранже. — Я предъявил документы, оправдывающие мои расходы, и мы вместе выпили этого славного рома, который мне доставляют с Мартиники.
— Этот славный ром с Мартиники, который тебе поставляют целыми бочками! Это известно всему миру, Соньер, А шампанское, а лучшие вина Бордо, а коньяки, а все эти книги… Их здесь на какую сумму? Три, четыре, десять тысяч франков? И что это такое за сад, эта огромная теплица, что я заметил, эта оранжерея, эти пальмы, эти гуси, эти экзотические птицы? Когда ты остановишься, не собираешься ли ты соперничать с Людовиком XIV?
— С момента смерти Желиса я об этом совсем не думал.
— Ты об этом совсем не думал?
— Нет.
— Значит, ты абсолютно не уверен, что сможешь остановиться?
— Почему ты у меня все это спрашиваешь, проявляя столько интереса?
— Потому что в нашей власти оказать нажим на банки, где открыты твои счета. С другой стороны, Габсбурги могут прекратить свои выплаты по решению Приората.
— Я обойдусь без них, я могу…
Будэ, дрожа от раздражения, прерывает его:
— Сион запрещает тебе продолжать!
И он начинает ходить взад и вперед, становясь все более оживленным, выходя из себя.
— Это отвратительно, что ты предал нас. Ты каналья, жалкий тип, и иногда я желаю, чтобы ты воссоединился с Йезоло, который сбежал, как трус, когда иоанниты начали наводнять Разес.
— Илья не был трусом! Он пропал в подземелье.
— Так это ты так говоришь! Какое подземелье? То, что под горой Пик, так оно окончательно завалено на сотни метров. В Бордосе? Но там нет никакого входа. Я там бывал много раз после Твоего безумного сна.
— То, что я видел, не может быть подвергнуто сомнению.
— Я тебе предоставляю полное право поразглагольствовать, я снова вернусь, когда ты сможешь вести более разумные речи.
Будэ хлопает дверью.
Как только он освобождается от наводящего тоску присутствия Будэ, Беранже ощущает огромное облегчение. Внезапное спокойствие наполняет его тело, остававшееся до этого напряженным, и он закрывает дверь на ключ изнутри, чтобы ему снова не помешали. Его мысли опять обращаются к Илье, когда он достает саквояж своего друга, спрятанный в одном из книжных шкафов. Это одна из тех редких вещей, которую он смог обнаружить в доме Ильи после его исчезновения, все остальное было унесено двумя его слугами, проживавшими вместе с ним.
Беранже тешит себя мыслью потягаться самому с силами, которые содержатся в подземелье, но страхи одерживают верх, он еще не чувствует себя готовым. Он недостаточно воспользовался своим нынешним могуществом. Он хочет пожить еще, ощущая свою земную славу, и он не верит Святому Духу, который говорит, что сильные мира сего будут сильно мучаться. И он убирает назад саквояж.
«Я воспользуюсь им, когда придет тот день», — говорит он себе, крепко зажмуривая глаза, чтобы снова не оказаться свидетелем тех кошмарных сцен, которые ему довелось пережить под вершиной горы Пик. Он идет к окну, прижимает свой лоб к стеклу и созерцает свою землю. Разес. Повсюду виден свет, но это зимний свет, призрачный и ослабевший, светящийся над скалами и замерзшими ручьями, просачивающийся с неба на землю, продырявливающий испачканный грязью горизонт, над которым высятся призрачные арки.
В дверь башни стучат. В задумчивости он не двигается. Стучат настойчивее.
— Беранже, еда готова.
Мари, все время эта Мари. Вздох сопровождает его обострившиеся мысли. Он резко открывает замок. Она входит. Она улыбается, берет его за руку и настойчиво торопит покинуть башню.
Он смотрит на нее. Любит ли он ее, в самом деле? Ее присутствие приятно ему, по только пока они обнимаются. И она начинает очень быстро давить на него, часто становясь невыносимой со всеми своими страхами, крестьянскими суевериями и навязчивыми идеями. Однако он не может обходиться без нее. Без нее ему бы только и оставалось, что пялить глаза на девушек во время сбора урожая. Без нее он бы был просто старым аббатом, обуреваемым желаниями. Ему пятьдесят пять лет, и она поддерживает в нем последний огонек юности.
— Мари…
Он привлекает ее к себе и ласкает лицо, немного туповатое, с матовым оттенком, но пышущее здоровьем. Она смотрит на него так, что все его чувства и благопристойность вновь подвергаются испытанию. Глаза у нее глубокие, вытянутые, черные, блестящие, почти кажущиеся лихорадочными. Он прикасается к ней, вдыхает ее запах, ощущает через платье бедра и груди, одно лишь прикосновение к которым мгновенно пробуждает желание.
— Мари…
