Мари готова убить ее, убить ее… Одержать над ней верх хотя бы раз и видеть, как она исчезнет. Она не хотела бы больше продолжать так жить, ощущая свою жизнь как постоянную муку и ежесекундную боль. Она пытается отреагировать, но может только выронить чашку, которая разбивается, и убежать.
— Мари!
Беранже позвал ее. Ей трудно слышать звук его голоса. Она устремляется к лестнице, толкает женщин и двух магистратов. Она бежит теперь в темноте, рискуя сломать себе что-нибудь о доски и камни, разбросанные вокруг Бетани. Она устремляется прямо к холму Пик, подгоняемая насущной потребностью бежать, не видеть больше никого, покинуть деревню. Добравшись до пустоши, она падает на землю и сознательно расцарапывает свое лицо о сухие камни. То, чего она опасалась, произошло. Больше не нужно цепляться за иллюзии, за ложные надежды. Беранже никогда не простит ей этого скандала.
Месье Гийом продлевает свое пребывание в Ренн-ле-Шато. Его можно увидеть вместе с Соньером и с Будэ, когда они спускаются к Лабаду, направляются к фонтану, отправляются с пикником в Гавиньо или в Безю. Сегодня они направляются к Дрожащей скале. Оба аббата ведут туда князя. Вдали кто-то преследует их, но это, возможно, всего лишь пастух. Здешние люди плохо понимают, что привязанность аббатов к этому иностранцу вызвана по большей части тайной, которая окутывает его и гипнотизирует их.
Габсбург слушает Будэ. Священник описывает ему местность, предостерегает его. Соньер ничего не говорит. Он знает. Почва, по которой они ступают своими сапогами, земля, где возле их ног без всякого шума стихает южный ветер, скрывает опасность, но он не может поведать им о ней. Следуя за своими спутниками, он предается мечтам. Одно восклицание Будэ возвращает его к реальности.
— Это здесь! — говорит аббат из Ренн-ле-Бэн, стуча каблуком по земле. — В двухстах пятидесяти трех метрах под нами.
— И там, возможно, есть подземный ход? — спрашивает Иоганн фон Габсбург.
— Подземные ходы. Первый вел под холм Пик. Второй проходит здесь, но я не смог найти вход в него. Есть еще десять других, и все они встречаются где-то под ручьем Буду. Это словно большая звезда, центр которой излучает силу, впрыскивая кровь Ковчега в двенадцать ее концов. Не правда ли, Соньер?
— Я ничего об этом не знаю… Теперь не знаю. Можно ли говорить о крови, о жизни, когда смерть и страдание подстерегают нас в этих узких проходах? Мне под землей было страшно. Мне все еще страшно.
— Однако надо будет, чтобы вы однажды вновь спустились туда, — говорит князь, кладя по отечески руку на плечо аббата.
— Я знаю. Я сделаю это. В тот день я буду гораздо мрачнее, чем обычно, и моя душа будет черна и более неповоротлива. Я отправлюсь на поиски Ильи. Я отправлюсь, чтобы сжечь свои надежды у этого Ковчега, который так мил вашему сердцу, и я принесу вам его. Я должен добраться до него. Да, я должен это сделать.
— Ваша патетика как раз в духе здешних мест; я смотрю на вас и вижу в глубине ваших глаз ужас, этот древний ужас, который однажды затронул вашу душу. Но не бойтесь, отец Будэ пока еще не нашел способа проникнуть под холм. Мы скоро пришлем к нему геологов и конкурентов месье Йезоло, которые живут в Вене. И не забудем также о нашем ученом Эмиле Оффэ. Все они прибудут с целью оказать усиленную поддержку в поисках. А до тех пор живите полной жизнью. Жить на средства от своей ренты является сегодня преимуществом и превосходством, вы могли сами в этом убедиться. Этот век будет веком рантье. Отдыхайте. Вам не нужно много трудиться, чтобы заработать себе на жизнь. Перечисляемые нами деньги — это свобода действий, которую мы вам предоставляем для того, чтобы вы приобретали знания, поддерживали дружеские отношения с сильными мира сего, делали еще краше ваш приход. Ведь это даже привилегия — суметь завершить без принуждения творение Сиона.
Творение Сиона: участвовать в объединении Европы при посредстве Приората и Габсбургов? Беранже думает об этом уже давно, но остается скептичным. Ему кажется уже невозможным осуществить единение во Франции. Правые силы, радикалы, социалисты — все переживают идеологические кризисы. Последним по времени является кризис радикализма; и по-другому не может быть, так как все хотят опереться на разнородные средние классы, которые совершенно не могут поддерживать республиканский порядок, установленный без общей идеологии. Народ устает, и министры сменяют друг друга: Бриан, Мани, Кайо, Пуанкаре и снова Бриан… Как заставить разделенных французов согласиться с мыслью об Имперской европейской республике, когда они все меньше проявляют интереса к своей колониальной империи, которая занимает около одиннадцати миллионов квадратных километров и привлекает едва лишь 8,8 процента капиталов.
«Еще слишком рано, — говорит он себе. Мы хотим опередить историю, построить европейскую нацию, тогда как коллективное сознание все еще ищет свой путь между Дюнкерком и Бастией, национализмом и социализмом».
— Я вам разве недостаточно принес золота? — спрашивает он внезапно.
