— Да еще и с темпераментом, — продолжает снова зубоскалить кобыла, обнажая свои длинные испорченные зубы. — Если вы догадываетесь о чем я говорю…
Взрыв смеха порядочных женщин раздается со всех сторон от Мари, которая краснеет, но потом выставляет грудь колесом. Идя в своем новом платье, купленном в Лиму, она тщательно отмеряет длину шагов и держит прямо голову, чтобы еще лучше подчеркнуть свою красоту и драгоценности, подаренные ей Беранже. Она лучше, чем эти дряни, убеждает она себя, которые никогда не узнают, что такое удовольствие, усиленное в десятки раз грехом. Это удовольствие, которое заставляет вас использовать все свои способности в любви, чтобы дать священнику самое совершенное удовлетворение.
«Посмотрите-ка хорошенечко на меня, — думает она, а в глубине ее глаз чувствуется что-то вроде вызова. — Меня приятно брать в свои объятия, ласкать. Я стою всех вас вместе взятых, я стою столько же, сколько и самые известные куртизанки прошлого, я такая же предупредительная и простая в обращении, как самая лучшая из любовниц, более непредсказуемая, чем шлюхи изо всех ваших городов. Вы никогда не дадите своим мужчинам то, что я даю своему».
— Она милашка, но наивная, — шепчет какая-то женщина, однако достаточно громко, чтобы она могла ее услышать. — Крестьянка никогда не сможет заменить диву.
Дива. Ее единственная соперница. Мари испепеляет взглядом сплетниц и проглатывает слюну, ставшую такой же густой, как песок. Если бы они были в поле, то она надавала бы оплеух этим мерзавкам; она вываляла бы их в бороздах, схватив за шиньон, она бы их… Мари поспешно покидает место боя. Оказавшись на первом этаже, вдали от приглашенных, она, вся в поту, прислоняется спиной к стене и слушает, как в тишине бьется от гнева ее сердце. При одном только упоминании имени Кальве чашка начинает дрожать в ее руках.
До этого дня она переносила оперную певицу как неизлечимую болезнь. Боль просто ощущается сильнее, когда Эмма приезжает в Бетани. Положение Мари тогда становится невыносимым. Ей остается выбирать только между двумя возможностями: плакать втихомолку, как она это делает со вчерашнего вечера, и продолжать сносить шуточки окружающих, не показывая своей печали, или же открыто встретиться лицом к лицу с Эммой.
«Беранже, где ты?»
У Мари есть подозрение по этому поводу. Ее глаза устремляются к одной из дверей. Она приближается к ней, слегка касается пальцами никелированной рукоятки, отступает назад, снова возвращается. Время приостановилось над этим порогом, через который трудно перешагнуть, она чувствует, будто время воткнуло в ее сердце свое заточенное острие. Искушение уйти приходит к ней и опять покидает ее.
«Он опять с ней…»
Неподвижность. Паралич. Что делать? Она же не будет оставаться здесь бесконечно, продолжая снова и снова возвращаться в мыслях к столь волнующим ее вещам, проявляя слабость и безропотность. Прежде чем попытаться сделать хоть какое-либо движение, она чувствует, как ее охватывает волнение, приближающееся к печали.
«Что же я за дура!»
И так как сердце ее вдруг беспорядочно забилось, заскакало в груди, она резко открывает дверь. Ее глаза расширяются. Рука поднимается ко рту; глядя, как ее пальцы судорожно скрючились у губ, можно подумать, что она хочет подавить ими крик.
— Мари! Что ты хочешь? — сурово спрашивает Беранже.
Он оторвал свои губы от обнаженной груди Эммы и поднял на Мари удивленный взгляд. На его лбу четко пропечатались складки.
— Ну же, дочь моя, — говорит Эмма, потягиваясь на разобранной кровати, — поставьте свою чашку и оставьте нас.
— Это лекарство, — бормочет Мари.
— Лекарство! — вскрикивает Эмма. — Но мы хотим шампанского. Пойдите и принесите нам его.
Мари ощущает тогда всю слабость своего положения; она завидует красоте своей соперницы. Она остается в таком положении, краснея, задыхаясь, глаза у нее увлажнились, словно внезапный стыд приковал ее к полу.
И Беранже, который теперь смотрит на нее с жалостью. Она глупо вспоминает о двух строчках, выученных когда-то вместе с другими девушками:
Она прикусывает свою губу. Почему она должна вести себя так, словно виновата? Это не она вторглась, это та, другая, певица… Набираясь храбрости, она приковывает свой взгляд к Эмме и говорит:
— Onte i a de femna i a lo diable!
— Что? — вскрикивает Эмма, которая поняла. — Что она хочет этим сказать: там, где есть эта женщина, есть Дьявол. Это я Дьявол? Это ты Дьявол, Беранже? И кто она такая, эта служанка, чтобы разговаривать со мной подобным образом? Твоя сожительница… Конечно же, как я глупа. Я подозревала ведь, что такому мужчине, как ты, постоянно нужна женщина. Так это она… Браво, она недурна. В конечном счете, здесь нельзя просить большего.
