Король дня свечей[21], огромный двадцатилетний дылда с маленькими и близко посаженными глазами, стоит возле входа. Он одет в темный костюм, блестящий на потертых местах, проношенный до дыр на локтях и на коленях, и обут в сапоги, принадлежащие его отцу, который сам получил их от одного из своих дядек. Он предводитель, сапоги подтверждают его престижное положение, у других на ногах всего лишь сабо или галоши с набойками, другие идут большой тяжелой поступью, они должны ему подчиняться. По знаку руки в тот момент, когда Беранже подходит к ним, четверо молодых парней объединяют свои усилия, чтобы поднять носилки со статуей Девы. Они откроют процессию, впереди них пойдут аббаты Будэ и Желис, прибывшие в качестве подкрепления вместе со своими детскими хорами. Беранже поднимает на миг глаза на статую высокочтимой Богоматери, но в тот же момент он замечает малышку Мари, стоящую под статуей Девы.
Девушка нежно улыбается ему, и тотчас же грех снова обматывает его сердце, как ядовитое растение… Праздник, месса, причащающиеся и кающиеся грешники, которые просят о милости Деву, теряют для него всякое значение. Беранже все еще ощущает на своей коже следы ласкающих рук Мари и тепло ее поцелуев. В его собственных горящих руках, вздымающих распятие, таится воспоминание о твердой и свежей груди, и, не в силах контролировать себя, он представляет, как они проявляют свое искусство на молодом теле. Ему хотелось бы прокричать о своем отчаянии и признать свой грех прямо здесь, перед верующими. Он не хотел бы больше думать о той блаженной усталости, что читается на их лицах, пресыщенных любовью, но он продолжает медленно идти в направлении крошечной паперти из утоптанной земли.
Когда он снова открывает глаза после того, как по его венам пробежал глухой рев рвущейся наружу страсти, свет ослепляет его подобно молнии. Расплавленное серебро неба стекает на крыши домов, на Деву, которая слабо раскачивается над плечами несущих ее парней:.
— Кончено, — говорит он тихо. — Прости, Пресвятая Богородица… Прости… Прости… Тысячу раз прости…
Но если бы только было какое-то единство в нем, единство в его вере. Ему не хватает чего-то, чтобы быть похожим на настоящего священника, и у него есть что-то лишнее. Если бы он смог слиться воедино с Церковью. Если бы он мог верить, не ошибаясь. Как трудно признаться в своих грехах Богоматери. Стал ли он жалок в ее глазах после того, как наслаждался почетом? Все его внимание и надежды концентрируются на статуе, он вспоминает, как многократно говорил во время лекций по катехизису в Антюняке и в Ренне: «Если, к несчастью, вы потеряете из виду добрые принципы своего детства, решения, принятые во время своего первого причастия, если, к несчастью, увлекаемые своими страстями, среди невзгод жизни, вы перестанете молиться и позабудете заповеди Бога и Церкви, если вы отречетесь от веры своей, от обряда крещения и вашей доброй Церкви — ах! Я вас зарекаю, чтите нашу славную Деву, любите ее, молитесь за нее, почитайте ее, и она, чье имя никогда не упоминается всуе, не допустит вашей погибели и вашего проклятия».
Как это подло — требовать у нее защиты. Он идет, и толпа следует за ним. Однако он не осознает какой-либо цели. У этого праздника нет другой цели, нежели он сам, чем эти люди, которые громко молятся, и гул от этих молитв. «Прости… Тысячу раз прости…» Он чувствует себя ослабевшим и опустошенным, теряющим осознание своей собственной личности, находящимся в несколько неприятном состоянии, когда не существует больше уже ничего другого, кроме этой статуи, которая раскачивается перед его глазами. Статуя, которую водрузят по его слову на вестготский столбец, где он обнаружил документы. Почему он послушался Илью? Почему он заставил выгравировать на столбце: «Покайся! Покайся!»? У него за спиной раздается мощное «Аве», праздник вновь увлекает его, магия завладевает его миром, вместе с толпой святых и апостолов, вместе с Будэ, который отвернулся, чтобы руководить детским хором. Их взгляды встречаются, и заинтригованный взгляд аббата, кажется, делает ему упрек.
— Что на вас нашло во время процессии? Можно было подумать, что вы за сто лье от нас. Не эти ли самые манускрипты занимают вас до такой степени? — спрашивает Будэ.
Беранже ищет ответ в ворохе запутанных мыслей, которые пьянят его, и машинально роняет:
— Это возможно.
— Вам следовало бы мне их показать.
— Позднее, Анри, окажем сначала честь нашим хозяевам.
Вокруг них — рига месье мэра сияет тысячами огней. Здесь танцуют, пьют, бросают друг другу вызовы. Мэр настоял на том, чтобы пригласить всех трех аббатов по случаю причастия его сына, и, так как он мыслит в широком масштабе, шестьдесят других человек, родственников и друзей скопились здесь. Присутствует даже Арман, предводитель молодежи, и его банда, которые уже задирают подвыпившего мужчину: «Ты рогоносец, бедняга! Ты рогоносец!» Или же они строят гримасы старухам, прежде чем выбрать себе партнерш, чтобы изобразить некое подобие бала гожа[22].
— Эй, папаши! Вы веселитесь?
