Беранже снова думает о своем бегстве. О быстром объятии холода, которое он ощутил на своем горящем теле, выйдя из церкви Сен-Сюльпис. Об ощущении, что он уже больше не тот же самый, не священник, а мужчина, обладающей всей волнующей полнотой чувств. Более точно — мужчина, переодетый священником, мужчина без души, который поддался мимолетной слабости посвятить себя Богу.
«Я ошибся, — думает он, оставляя еще раз всякую идею искупления своих грехов. — Бог не дал мне необходимой силы, мое призвание в другом…»
— Какой вы задумчивый! — восклицает Бией, обнаруживая его на книжном складе.
— Я проникаюсь мыслями Спинозы, — лжет он, показывая книгу.
— Будьте осторожны, Соньер, — отвечает, смеясь, Бией, — «Трактат о реформе мыслительной способности» свел с ума не одного человека.
Бией — самый приятный на свете человек. Его издательский дом на грани банкротства, кредиторы преследуют его днем и ночью, а он кажется счастливым и беззаботным, размышляя над счастьем издания книг. Это счастье просвечивает на его овальном лице с тонкими чертами, в его круглых и живых глазах и в этом сильном голосе, который он умеет делать любезным:
— Вы оказываете почтение моему дому, вы оказываете почтение моим книгам, но я не допускаю, чтобы вы не оказали почтения столице. Что вы здесь делаете, погрязая в неведении улицы, вдали от волнения бульваров? Вы нужны в Париже. Я угадываю в вас темперамент миссионера и предпочел бы знать, что вы находитесь в предместье Фобур-Сент-Оноре и гуляете среди рабочих. Одним лишь своим присутствием в этих местах, где Республика черпает свои силы, вы снова возродите уверенность в себе у наших бедных кюре. У них нет вашей стати, и они двигаются вдоль стен из страха быть замеченными красными.
— Вы приписываете мне качества, которых у меня нет.
— Спокойствие, аббат, вы не заставите меня поверить в противоположное тому, что я утверждаю: у вас закалка миссионера! И вы сейчас отправитесь погулять, пусть хотя бы на несколько часов! У меня для вас есть хорошая новость: мой племянник Эмиль Оффэ вернулся в Париж. Он находится в вашем распоряжении, чтобы заняться переводом манускриптов. Он дал мне знать, что будет вас ждать весь день у себя, в маленькой комнате на улице Фейянтин. Вы не найдете во Франции лучшего эксперта, чем он.
— Но почему вы мне не сказали об этом раньше?
— Эмиль — странный мальчик, он по натуре человек, к которому трудно подступиться. Он… как бы это сказать? Непроницаемый. Я хотел иметь уверенность в том, что он вас примет. Дело улажено, вот точный адрес.
И он протягивает ему клочок бумажки, на котором нацарапано: «Дом 12, улица Фейянтин, последний этаж, третья дверь налево». Беранже озадачен таким «приглашением явиться». Он угадывает в этом, будучи не в состоянии объяснить почему, тень Сиона, и решает тотчас же отправиться туда, прежде чем сможет привести в исполнение хоть одно из плохих намерений, которые бьют в нем ключом.
Улицы Месье-ле-Пренс, Вожирар, Медисис, Люксембургский сад, Сен-Мишель…
Беранже пересек границу квартала. Он смешивается с закутанными до ушей прохожими, которые неуверенно перемещаются по скользкой и обледеневшей мостовой. Кажется, что они бродят в тумане, как потерявшиеся после беспорядочных и изматывающих странствий путники, которым нужно найти дорогу при свете газовых рожков. Некоторые из них находят путь к кафе, расположенным на бульваре Сен-Мишель, и присоединяются к мужчинам и женщинам, которые готовят себе абсент с покорной усталостью в движениях; но, по мере того, как пожар зеленого алкоголя поднимается вспышками пламени в их головы, они улыбаются и пробуждаются. Через запотевшие окна Беранже видит, как невыразительные мужчины, которые вдруг снова обнаруживают в себе знания по науке соблазна, придвигаются с алчным взглядом к своим соседкам, поглаживая изысканным образом кончики своих усов. Когда они надевают улыбку, их взгляд становится бархатистым; потом они наклоняются, снимают свои шляпы-котелки в знак почтения и, не дожидаясь приглашения, усаживаются возле выбранных ими аппетитных и хорошо выглядящих красавиц. Под воланами кружев, под корсажами с высокими воротниками, под длинными и расширяющимися сзади юбками находится белая плоть, которую корсеты с трудом сдерживают. Беранже закрывает глаза и следует своим путем, оставляя утомленных девиц за поглощением абсента маленькими повторяющимися глотками в ожидании, пока их ухажеры захрустят купюрами покрупней.
Несмотря на кусающийся холод, он сопротивляется желанию войти в одно из этих злачных мест. Он еще недостаточно закален, чтобы противостоять городским страстям. Ему едва удалось бы толкнуть дверь, он сейчас похож на ребенка с его нерешительными действиями, который собирается признаться отцу в серьезном проступке. С ощущением дурноты и острого удовольствия он пожимает плечами и покидает бульвар Сен-Мишель, по которому с трудом ползут вверх омнибусы. На улице Аббэ-де-л’Эпе попрошайка, одетый в кучу тряпья и фетровую шляпу, протягивает ему изможденную руку, которую завершает скрюченная кисть.
— Подайте, отец мой.
