— Деревенщина! — кричит какой-то мужчина.
«В хорошее же я попал положение», — говорит себе Беранже, глядя, как уезжает двигающийся рывками омнибус и исчезает в холодном утреннем тумане. Он стоит, как вкопанный, там, на проезжей части, с удивлением следя за бесконечным потоком машин и фиакров, за девушками с наложенным макияжем, стремящимися к теплу переполненных кафе, за гуляющими в пальто, за продавцами газет, за детьми с мешками под глазами, которые попрошайничают на углах у подворотен, откуда несколько клошаров с постоянным присутствием духа обрушивают непристойности на головы прохожих.
— Остановим фиакр, — говорит вслух Беранже. Потом совсем тихо добавляет: — Надеюсь, что от этого не случится огромной дыры в моем бюджете.
После нескольких попыток ему удается остановить один из них и попросить отвезти его в семинарию Сен-Сюльпис. Наконец он может отведать города. Он усаживается поглубже на банкетку, закутывается в накидку и ощущает мягкое покачивание фиакра, которое наполняет его сладостным оцепенением. Внешний вид вещей начинает казаться ему менее грубым. Может быть, потому, что открываются магазинчики, проглатывающие домохозяек в кофтах, служащих с белыми воротничками и привлекательных продавщиц, давая ему время заметить мельком кучи кружев, стопки бантов, пестро раскрашенные шляпы, круглые подвязки для чулок и сами чулки, такие же легкие, как летние туманы. Тут также видны Сена и Нотр-Дам, отражающие друг друга, и Лувр, кажущийся сальным из-за влажности, к которому устремляются его мысли. В течение нескольких секунд Беранже задерживает на нем свои карие глаза, как если бы он мог проникнуть в его древние тайны и заставить заново ожить королей. Потом, с тем же напряжением, он смотрит на небо, спрашивая себя, когда же снова вернутся принцы. Но эйфория прогулки вновь охватывает его, и он прислоняется лбом к узкому стеклу, чтобы посмотреть на проходящую мимо группу смеющихся рабочих. «Вот счастливые люди», — говорит он себе.
Грустная улыбка прорисовывается на его губах. По мере того как он углубляется в город, его положение священнослужителя кажется ему еще более отравленным, засевшим где-то в глубине его существа, как опухоль. Он чувствует, как кипит жизнь за серыми фасадами домов, та жизнь, что бросает мрачное сомнение на его веру. Еще одним больше! Обращая свой взгляд к королю городов, ротозейничая на улицах его кварталов, он пробуждает свое животное начало и усиливает чувства.
Перед входом в семинарию он, однако, снова ощущает спокойствие. В секретариате молодой послушник берет на себя заботу препроводить его в дирекцию. Спокойствие, царящее в коридорах, оказывает ему большую помощь. Беранже думает обо всех молодых людях, которые молятся Господу в этих местах. Не был ли он раньше таким, как они? Прилежным, преисполненным духом Священного Писания, полным смирения при воспоминании о жизни святых? Да, он был, может быть, примерным молодым человеком, чью серьезность и уравновешенность хвалили старшие. За этими толстыми стенами, вдали от искушений, он чувствует себя защищенным. И когда молодой послушник вводит его в кабинет директора, то перед ним предстает аббат, пастор, в чьи обязанности входит приводить назад заблудших овечек.
— Здравствуйте, отец мой, аббат Соньер к вашим услугам, священник прихода в Ренн-ле-Шато.
— Добро пожаловать, Соньер. Монсеньор Бийар предупредил меня о вашем приезде, — отвечает аббат Бией, протягивая короткую и теплую руку Беранже.
— Пусть Господь оставит его в своей святой гвардии! Он поручил мне передать вам это рекомендательное письмо, предвидя, что вы окажете мне большую помощь во время моего пребывания в столице.
— Он правильно поступил, направив вас ко мне, — отвечает Бией, беря письмо, которое ему протягивает Беранже.
Он открывает его резким движением и быстро пробегает строчки. Беранже уже нравится этот аббат, прямой и откровенный. У этого мужчины широкое и открытое лицо. Живые и умные глаза гармонируют с совершенной ясностью его благородного голоса.
— Садитесь, — говорит Бией, кладя письмо, — вы, должно быть, устали после столь длинного путешествия.
Беранже замечает широкий шрам, который находится у него под волевым и выступающим подбородком, лежащим слегка наискосок на длинной морщинистой шее.
— Вас беспокоит эта старая резаная рана? — продолжает Бией, от которого не ускользает взгляд Беранже. — Я получил ее во времена Коммуны, когда один красный попытался меня обезглавить.
— Обезглавить вас!
— Это как раз то, что чуть было не произошло со мной, и даже хуже того. Я заглянул в самую суть вещей. Я узнал свои пределы. О чем вспоминаешь, когда смерть подкарауливает тебя на улице? О Боге, о Боге и еще раз о Боге… Но когда она приходит, когда вы ощущаете холодный металл на своем горле, тогда вы кричите: «Я отрекаюсь от Церкви! Оставьте меня в живых…»
— Возможно ли это?
