— Все возможно, Соньер. Жизнь только и делает, что унижает нас. Однажды вам станут известны ваши слабости, и в тот день, даже если ваша вера останется нетронутой, вы увянете от всех этих бесчестящих имен и не найдете лекарства против своей болезни.
Беранже опускает глаза. Слова Биея его глубоко взволновали. Бией понимает, что произнесенные им слова задели молодого аббата, но он не осознает их значимости.
— Ну же, не думайте больше об этом. Я уверен, что из вас получится хороший священник. Я чувствую, что разочаровываю вас…
— Нет, это совсем не то, о чем вы думаете.
— Не пытайтесь искупить свою вину, Соньер. Мое признание смутило вас, я прочел это на вашем лице. Вы чувствовали, что вас раздирают неприязнь и соучастие по отношению ко мне. Вы всего-навсего поступили согласно своему инстинкту, и ваша реакция была правильной. Вы мне симпатичны, аббат. Не откажетесь ли вы выпить за нашу встречу стаканчик бордо? Или, чтобы угодить своей добродетели, вы согласитесь на стакан воды?
Беранже почти хочется смеяться, ситуация поворачивается в его пользу. Он грешник, он заслуживает всевозможного покаяния, и вот ему предлагают испить вина и воды!
— Вино — одна из моих слабостей, — говорит он, улыбаясь.
— Замечательно! — восклицает Бией. — Идите пока погреться, аббат, у меня это не займет много времени, — добавляет он, исчезая за потайной дверью.
Посреди помещения стоит огромная гудящая фаянсовая печь. Беранже протягивает свои руки к подрагивающему чреву печи, потом сбрасывает свою накидку на спинку кресла и вытягивает ноги. Мало-помалу тепло проникает во все его члены, он потягивается и благословляет этот мирно гудящий огонь, который ласково призывает его к наслаждению и сну.
На улице погода стала дождливой и ветреной, и он счастлив, что находится в этом высоком и длинном помещении, набитом древними книгами, благоговейными предметами, изображениями жизни святых. Здесь также стоит массивный дубовый стол, на котором воцарились два канделябра, поддерживаемые застывшими в бронзе нубийцами. Спокойствие и роскошь. Огромная медная люстра рассеивает золотистый свет из-под абажура из стекла цвета слоновой кости. Здесь далеко до жесткой экономии, царящей в его неприметном жилище при церкви. Он позабыл от всего этого даже о хозяине, который возвращается с бутылкой и двумя стаканами.
— Извините меня за то, что заставил вас ждать, но было необходимо дать распоряжение, чтобы вам приготовили комнату. Этой ночью вы будете спать здесь, а завтра я вас познакомлю с моим племянником, издателем Ане. Он приютит вас у себя.
— Спасибо, отец мой…
— Не благодарите меня. Так редко приходится принимать приличных людей, священников, особенно когда этот священник является обладателем документов самой высокой важности.
Беранже не моргает, но все его существо приведено в состояние боевой готовности. При одном лишь упоминании о манускриптах он усиливает оборону, прогоняет чувство истомы, которое огонь поселил в нем, и напрягает мускулы, как если бы Бией собирался сейчас признаться, что он иоаннит и ему поручили убрать его. Но Бией продолжает жизнерадостным тоном:
— В конце концов, это то, о чем пишет монсеньор Бийар. Что же касается меня, я предпочитаю предоставить другим право расшифровать их. Мой племянник Ане поможет вам советом, он вхож в ученые круги столицы, и ему доставит радость познакомить вас со специалистами. Однако ни один из них не сравнится со мной познаниями в науке виноделия. О чем нам расскажет это винцо?
И он принимается разливать жидкость откровенно рубинового цвета в хрустальные стаканы, прежде чем приступить к изящному церемониалу винодела. Наконец он произносит с самым серьезным видом:
— Чистый рубин, сохранивший вкус ягод, очень тонкий, во рту ощущается привкус маленьких красных виноградин, приятный, обильный, богатый, прекрасное вино, прибывшее к нам из Сент-Эмильона… Мой дорогой, запомните это: нет тайны для тех, кто открывает свою душу. Так надо поступать с винами и со всеми другими вещами. Думайте об этом каждое утро, просыпаясь, и однажды ваши манускрипты вам покажутся такими же ясными, как и Евангелия.
Маленький безукоризненный издательский дом, со всеми присущими ему запахами кожи, бумаги и типографских чернил, и одуряющие ароматы смол и клеев, которые рабочие наносят тонкими слоями на корешки и обложки книг. Что же касается многочисленных книг, которые служащие раскладывают в коробки для отправки, то они радуют сердце Беранже. Трех дней ему оказалось недостаточно, чтобы просмотреть их все; здесь есть толстые Библии с искусно украшенными уголками, жития святых, трактаты по риторике, Евангелия, молитвенники, выпуски журналов… Все они — участники триумфальной истории Церкви, от самых простеньких за четыре су до самых роскошных, предназначенных для соборной элиты.
