«Тем хуже для меня! Да простит меня Боже, но я отказываюсь замыкаться в самом себе», — говорит он себе, обращая свою мысль к Илье.
— Эй, кучер! — зовет Оффэ.
Один из мужчин отрывает себя от тепла пламени и снова надевает перчатки, сердито ворча: «Да, иду… Иду, монсеньор». Неуверенным жестом он ослабляет тормоза у своего фиакра и берет хлыст, прежде чем посмотреть на обоих клиентов. Осмотр их, кажется, удовлетворяет его; еле волоча ноги, в плохом настроении и уставший после целого дня пробок, он направляет своих лошадей к ним и спрашивает у них:
— Куда вам?
— Я предпочитаю вернуться назад пешком, — роняет тогда Беранже.
— Как вам будет угодно, — отвечает Оффэ. — Итак, завтра у моего дяди, я заеду за вами в восемь вечера.
— До завтра, — говорит Беранже, пожимая ему руку.
— К Орлеанским воротам, — бросает Оффэ, поднимаясь в кабину, потом, начиная пробираться внутрь, он оборачивается к Беранже и говорит ему серьезным тоном:
— Остерегайтесь, Беранже, будьте бдительны. Я не хочу, чтобы вы испытали ту же судьбу, что и ваши предшественники.
Потом он прыгает на банкетку и резко закрывает дверцу, оставляя священника наедине с одиночеством, вопросами и страхами.
Тихие улицы с неизвестными названиями. Желая избежать шумных артерий, убегая от искушений, Беранже заблудился. На высоких домах буржуа, вдоль которых он движется, бледный свет редких уличных светильников скользит подобно пламени свечи, поставленной на черный мрамор могилы. Однако он мало об этом заботится; вот уже несколько минут, как он после долгого обдумывания последних слов Оффэ, приведших его в замешательство, вновь набирается уверенности. В глубине его постепенно пробуждается другой он, более спокойный. Это новый человек, человек-сила, разум, овладевающий бесконечными возможностями тела и ума, которыми наделил его Бог. Это избранник другого мира: обширного мира тьмы.
Шум шагов, мелькание теней… Он вдруг осознает, что его преследуют. Быстрого взгляда через плечо достаточно, чтобы убедиться, что это трое мужчин крепкого телосложения, самый большой из них, кажется, хромает. Беранже входит в какое-то здание, идет по бесчисленным коридорам и выходит на другую пустынную улицу, более темную. За его спиной преследователи продолжают идти следом, хромой впереди всех.
Он весь начинает трястись от страха, принимается бежать. Его обезумевшие глаза ищут дружеское присутствие, свет за окном, живых… Пустые ящики составлены у магазинчика, закрытого решеткой, он опрокидывает их, чтобы замедлить бег преследователей, потом собирает все силы своих мышц. Его продвижение вперед ускоряется, хромой отстал, и только один из двух оставшихся мужчин еще виден. Понемногу мужчина отстает, стук его подметок по мостовой доносится все слабее до ушей Беранже. В тот момент, когда аббат считает себя спасенным, какая-то фигура, резко возникая из темноты, устремляется навстречу и дает ему подножку.
Беранже падает вперед. Он катится по земле и тотчас же ощущает вес на своем теле: незнакомец прыгнул на него сверху и прижимает его лицом к булыжникам мостовой. Прежде чем ему удается избавиться от навалившегося на него человека, второй преследователь подбегает и тоже бросается на него, зажав нож в руке.
— Не шевелись больше! — приказывает он ему, приставляя лезвие под подбородок Беранже. Слезы ярости наполняют тогда глаза аббата. Он хочет дать волю своей силе, дать выход своей необузданности и освободиться при помощи мощных ударов кулаками и ногами, но в то время как он напрягает свои мышцы, холодная сталь оружия прижимается к его плоти.
— Еще одно движение — и я пущу тебе кровь, как цыпленку! Обыщи его, Отто.
Беранже чувствует, как чья-то рука скользит по его плечам, бедрам и ногам. Его резко переворачивают, схватив за волосы. Лицо с грубыми чертами склоняется над ним. Зловонное дыхание, квадратная челюсть, огромный рот дебила, слегка обнажающий наполовину раскрошившиеся зубы, блеклые глаза, избегающие встречи с его глазами, целый мир насилия внезапно предстал перед Беранже. Отто, подручный, никчемный человечишка, затерявшийся на окраинах низов больших городов, вытаскивает у него бумажник, письмо, адресованное доктору Жерару Анкосу, четки и медальоны с изображением собора Лурдской Богоматери.
— У него есть манускрипты?
Беранже навостряет уши. Незнакомый голос. Грубый и с металлом. Голос человека, не допускающего возражений.
— Это все, — говорит Отто. — У него ничего больше нет с собой.
И Беранже видит, как длинная белая рука завладевает письмом. На указательном пальце видно кольцо с темным камнем. «Кто он?» — спрашивает он у себя, пытаясь рассмотреть того, кто стоит у него за спиной. Но тотчас же ощущает, как с большей силой надавили на нож, и вновь замирает.
— Рекомендательное письмо к нашему дорогому Папусу. Определенно, месье Соньер, вы располагаете мощной поддержкой.
— Кто вы? — слабо артикулирует Беранже.
— Да я друг, который вам желает только всего самого хорошего! Вы в этом сомневаетесь? Как и другие, как и Сион, я рассчитываю на наши привилегированные отношения. Где манускрипты?
