— В руках у Сиона, — отвечает Беранже.
— Это мне кажется логичным. Но в таком случае, их вам вернут вместе с ключами, открывающими священные врата. Мы терпеливы, мы подождем и снова вернемся. Понятно, месье Соньер?
Что-то тяжелое застывает на коже его лица и начинает давить на щеку, как будто хочет заставить его ответить. Беранже догадывается, что это рукоятка трости, так как кусок эбенового ствола загораживает ему вид.
— Я вижу, что мы имеем дело со своенравным человеком, — продолжает голос. — Это хорошо, месье Соньер, мы постараемся укротить ваш норов в нужный момент. А пока вы останетесь без движения секунд на двадцать, пока мы не скроемся из виду. И не забывайте: на вас будет направлен револьвер до тех пор, пока мы не скроемся. Итак, никакого героизма. Прочтите лучше «Отче наш», это вам напомнит об обязанностях священника.
Нажим тростью прекращается. В течение короткого мига, когда ее приподняли, Беранже успевает разглядеть рукоятку: вырезанная в бронзе волчья голова. Человек с волчьей головой!
Когда он поднимается с земли, они уже исчезли в ночи. Воздух свистит у него в ноздрях, пока он наполняет свои легкие.
— Пошли вы к черту! — говорит он громко, прежде чем пошатнуться.
Он опирается о стену дома. Острая мысль пронзает его оцепеневший от усталости и холода мозг: «Вот чего это стоит тем, кто предает Господа. Что с тобой теперь станет, с тобой, который решил поэкспериментировать с земными страданиями?»
— Я ничего не выбирал! — кричит он, как если бы эта мысль не была его собственной.
К его отчаянию примешивается чувство горечи и гнева. Он слишком опустошен, слишком одурманен, чтобы быть на высоте своих противоречий. Боязнь Бога, боязнь людей. Любовь к Богу, любовь к людям. Послушание и протест. Прощение и мщение. Целомудрие и похотливость. Его душа отказывается перейти из одной жизни в другую, в то время как тело уже перебралось в нее и скользит по направлению к опасным вещам, которые заставляет сверкать великий искуситель.
Он снова принялся идти. Где он? К окружающим теням прибавляются тяжелые клубы тумана, который привлекает к себе целую вереницу призраков. Он бросает испуганные взгляды вокруг себя, слушая, как умирает отзвук его шагов. Вдруг он замечает голову в шапочке, как у индейцев.
— Эй! — зовет он, прежде чем видение не растаяло в ночи.
Голова застывает. Два маленьких подозрительных и жестких глаза пробегают по нему, потом смягчаются, когда замечают одеяние священника сквозь рассеивающийся туман.
— Вы напугали меня, отец мой.
Беранже видит, что это пожилая женщина, одетая в старую накидку, которая спадает с ее плеч до ног и волочится в ручейке. Холщовая сумка, висящая у нее на плечах, дополняет ее наряд, но аббат не видит ничего, за исключением серых и жалких рук, которые без конца раскрываются и закрываются над кучей отбросов, хватая там и сям очистку, кость, застывшие на холоде остатки похлебки.
— Надо ж кушать, не правда ли! — говорит она, засовывая в свою сумку то, что напоминает огрызок яблока.
Жалость охватывает сердце Беранже, и все его смятение исчезает перед этим бедным созданием.
— Я вижу, как вы идете, кюре. Никакой милостыни, пожалуйста! У нас так заведено здесь питаться со времен Империи… Проходите своей дорогой!
— Я заблудился.
— И куда вы идете?
— В Сен-Сюльпис.
— Это искать в поле ветра. Надо взять по левую руку, пройти тысячу пятьсот шагов, и вы попадете к старой голубятне, а оттуда недалеко.
— Спасибо, большое спасибо… Я буду молиться за вас.
— Я уж давно позабыла молитвы, уходите теперь, — говорит она с безразличием, которое показывает, сколь мало она беспокоится о том, какое впечатление производит.
Беранже уходит с опущенной головой, бесполезный, побежденный в своей вере и идеализме, которым он себя посвятил. В этот миг он чувствует, что его душа соскальзывает на другую сторону жизни, его жизни священника, и зыбкий мир людей принимает его к себе.
«Я ничего не выбирал», — опять говорит он, но сердце его сжимается: нет смысла лгать самому себе…
— На вас это великолепно сидит! Двигайтесь с большей мягкостью, будьте менее напряженным…
Сначала это были две минуты ужасной стесненности и неудобства. Беранже кажется, что на нем жесткий панцирь. Потом он увлажняет свои сухие губы кончиком языка и издает странный звук. Он понимает, что это смех. Это же он сам в зеркале! Его руки двигаются, он трогает этот вечерний наряд, который для него взял напрокат Ане. И им снова овладевает этот нервный смех, он сотрясает все его тело в сильных приступах.
— Вам нравится, не так ли?
Ане смеется в свою очередь, удивленный этим чудесным превращением. Кто бы смог узнать аббата Соньера в этом костюме? Его взгляд следует за линией мощных плеч, которые выделяются благодаря покрою пиджака, зауженного на талии и закругляющегося внизу наподобие фрака.
— Вы самый элегантный мужчина в Париже.
— Вы так считаете? Не кажется ли вам, что я выгляжу нелепо, вырядившись подобным образом?
