На самом деле, у Беранже другие заботы: Эмма Кальве находится в Париже, ее турне по Америке, потом по Англии создали о ней молву, как о самой великой из оперных див. Ее выступления всюду сопровождались триумфом. Он боится, что она его позабыла. Повинуясь Будэ, он не прикоснулся к деньгам на своих счетах в банке. Каждый месяц новая сумма прибавляется к тем нескольким тысячам франков, которые уже перечислены финансистами Приората Сиона.
Деньги! У него их больше, чем может потребоваться, чтобы вести блистательную жизнь. В сущности, он мечтает о том, чтобы вернуться в Париж. Здесь он ничего не представляет собой. По ночам он ощущает, как его пронзают волны, то далекие, то все более сильные, и все их разрозненные отголоски являются призывами, которые ему посылает Эмма.
Беранже пьет свой кофе в глубокой тишине, но не в той, которая устанавливается сама по себе, или в той, которая нужна для отдыха после усталости, а в решительно безмолвной тишине, покрытой оболочкой преднамеренности. Мари украдкой наблюдает за ним. Он собирается сказать ей о серьезных вещах. Она догадывается об этом, она угадывает слова, которые он перебирает в своем уме, догадывается о том, что лежит тяжким бременем у него на сердце вот уже три дня. Последнее письмо от певицы сделало его озабоченным, раздраженным. Мари наливает ему еще кофе, отрезает ломоть хлеба, открывает банку клубничного варенья, которое сама приготовила весной. Беранже обожает ее варенья и всегда делает ей комплименты, когда они начинают новую банку. Она ждет, но он пьет и жует, не произнося ни слова. Она не отчаивается и ждет, что он засвидетельствует ей свою любовь, используя какое-нибудь ласковое слово, или обратит на нее нежный взгляд. Что делать? О чем подумать? Минуты проходят. Ее руки заламываются от отчаяния под фартуком. Вдруг он странно уставляется на нее и говорит:
— Я буду отсутствовать некоторое время.
Это звучит для нее как пощечина. Явно опустошенная, с осунувшимся лицом, Мари падает на первый же попавшийся стул, оказавшийся поблизости от нее. «Уезжай же, раз ты этого хочешь», — говорит она себе. Она надувает свои губы от досады и чувствует, как в ее слюне появляется горький привкус стыда и ревности. Он подходит к ней вплотную. Слегка покачиваясь взад и вперед на своем стуле, Мари повторяет себе мысленно одни и те же короткие фразы, как старуха, говорящая скороговоркой свои молитвы: «Я хотела бы быть мертвой, я хотела бы быть мертвой». Несомненно, Беранже полагает, — она в этом убеждена — что ею полностью овладела усталость от повседневной жизни и убила в ней все глубокие чувства. Но это не так. Мысль о смерти покидает ее и возвращается с большей силой. Прекращая раскачиваться, она ищет занятие для своих рук, подбирая дрожащим пальцем разбросанные крошки хлеба, неловко играя с ложкой. Весь ужас ее бытия, таинственным образом распространяясь через ее глаза, материализуется до такой степени, что делает всякое общение невозможным. Однако она желает говорить, высказать все наболевшее, закричать. Она хочет разбить сковавшую ее оболочку. А он, почему он больше ничего не говорит? Он что, чувствует себя до такой степени виновным, что потерял язык?
Они смотрят друг на друга. Они обладают эфемерным свойством убеждаться во взаимном присутствии, не обмениваясь ни малейшим словом, ни малейшим знаком. Вдруг она берет банку с вареньем и швыряет ее о стену.
— Мари! — кричит Беранже.
— Нет больше Мари! Есть только бедная скотина, которую ты ведешь под недоуздок.
— Не из-за чего устраивать драму: я поеду в Париж, чтобы обеспечить нашу безопасность.
— Избавь меня от своей лжи, у меня и так хватает горя.
— Но это правда.
— Ты уезжаешь, чтобы встретиться со своей шлюхой из оперы. Вот правда. Я видела марку на ее последнем письме, она была французской; она больше не за границей, она здесь… А теперь ты желаешь случиться с ней, как животное, которым ты и без того являешься!
— Достаточно! Я запрещаю тебе говорить подобным образом. Не забыла ли ты, что я священник?
— Ха! Ха! Вот уж, в самом деле, священник!
— Иди почисть мои городские туфли.
— Ты шутишь?
— Ты все еще остаешься моей служанкой. Иди, выполняй, что я тебе приказал.
— Служить тебе? Этого хватит, чтобы быть проклятой.
— Мои ботинки. Я тебе повторяю это в последний раз.
— Это мы еще посмотрим!
Она выбегает вон из кухни, поднимается в маленькую спальню и возвращается оттуда с его ботинками.
— Ты сейчас увидишь, что я сделаю с твоими башмаками обольстителя.
— Иди сюда!
Беранже бьет ее по запястью в тот момент, когда она приподнимает крышку тяжелого чана, в котором кипит белье. И он с остолбенением видит, как его драгоценная пара ботинок исчезает в молочных пузырьках.
— Ты мне за это заплатишь!
