— Можем ли мы торговаться с Богом? — спрашивает он у них.
— Так поступают на протяжении веков, — отвечает какая-то женщина.
— Если нужно, мы отправимся за кюре в Куизу, — говорит сердито какой-то мужчина.
— Спокойствие, спокойствие, дети мои. Ваши риги полны. Ваши животные не болеют. У вас нет недостатка ни в чем.
Господь удовлетворит ваши просьбы, если он сочтет вас достойными этого. И мне известно, что предсказатель и колдун обещали вам прекрасную весну. Чего же вы хотите еще?
— Мы исповедуемся, — говорит женщина.
— Да, мы сделаем это, — подхватывают хором прихожане, столпившиеся вокруг него.
Время выборов 1885 года уже далеко. Эти выкормыши республиканцев окончательно приняли его в свое сообщество. Среди них он ощущает себя все больше и больше уверенным в себе, и даже их приспешником. В этом и состоит новизна положения, которую он рассчитывает использовать до конца, когда получит деньги от Приората. Вещь почти необъяснимая: муниципальные советники присутствуют теперь на мессах и слушают его проповеди с очевидным вниманием, но, за этой видимостью, Беранже не находит усердия, а скорее видит в этом приведение в действие зубчатого механизма логического и политического опровержения. Лев XIII является хорошим Папой, согласно их критериям. Однако они относятся с недоверием к его наместникам, которые хотят, чтобы на белом фоне трехцветного флага фигурировала эмблема Святого Сердца. А их кюре еще совсем недавно взял себе на вооружение статью из газеты «La Croix» — мелкой газетенки, по их мнению, — бросая с высоты своей кафедры: «Давайте же будем бороться с этими проклятыми законами и подтолкнем всех католиков, роялистов, бонапартистов, республиканцев к тому, чтобы объединить все их усилия для того, чтобы попробовать установить во Франции законным путем христианскую республику». Они не стали на него жаловаться. Несмотря на все, они любят этого священника, который умеет наносить удары, нравиться женщинам, охотиться и делать их деревню более красивой.
Мэр пожимает ему руку. Беранже назначает на 2 февраля специальную мессу в честь Сретения Господня, посвященную очищению Девы Марии и внесению младенца Иисуса в храм. Пусть присутствуют все; они будут молиться за души свои и за возвращение хорошей погоды. Успокоенные, они возвращаются мелкими группами по домам. И именно в это время перед замком появляется двуколка Будэ. Беранже идет ей навстречу. На сиденье он видит Будэ, закутанного в два пальто. Кашне и фетровая шляпа прикрывают часть его побелевшего лица, он весь осунулся. Ему холодно, он клацает зубами, неловко держит вожжи своими шерстяными перчатками.
— Вы не благоразумны, — говорит Беранже, протягивая ему руки, чтобы помочь спуститься.
— Я никогда им не был. Вот уже много лет, как я блуждаю по нашему краю, какой бы ни была погода, чтобы продвинуть вперед свои поиски, и сегодня я не откажусь от них, совсем наоборот. В особенности, когда вы призываете меня на помощь. Скорее, Соньер! Идемте к вам, и вы дадите мне немного того теплого вина с медом, которое Мари умеет делать таким восхитительным, добавляя в него всякие травы.
Будэ бьет себя по бокам. В его походке не хватает уверенности. У Беранже возникает чувство беспокойства, опасения, когда он видит, как тот прихрамывает. Будэ болен, но продолжает цепляться за жизнь.
— Не смотрите на меня так, как это делает мой врач, Соньер. Я продержусь еще довольно долго. Жить здесь — это все равно что наполнять свои легкие божественным воздухом. Ну же, упрямый осел, двигайтесь вперед!
Беранже повинуется. Аббат из Ренн-ле-Бэн всегда будет его удивлять. Он считал его распутным малым, но ошибался. Между ним и его служанкой вовсе нет ни малейшего намека на плотский грех. Паршивка пускала к себе под юбку отдыхающих, которым не хватало экзотики. Он ее прогнал. Хозяйством теперь занимается его сестра. Будэ тщательно соблюдает строгость, которая имеет чисто инстинктивное происхождение, а не является плодом его воли, в том, что касается усмирения желаний. Он целомудренный, потому что его сладострастие находит свое удовлетворение во всем: в старых камнях, в пергаментах, в истории, в древних языках и тайнах. Потому что наслаждаться жизнью — это также участвовать в начинаниях Сиона, в поисках духовного могущества. Следовать по пути, усеянному скрытыми трудностями.
Вино согревает ему кровь. Краснота появляется на его морщинистом лице. Второй стаканчик воскрешает блеск его глаз. Мари наливает ему третий стакан и покидает кухню.
— Отлично, — говорит он, чокаясь с Беранже.
— Итак, что вам известно о людях, которые наведывались сюда?
Испытывая мимолетное чувство опьянения, Будэ окидывает нерешительным взглядом протянутые к нему руки Беранже, в чьих глубоких и коротких линиях рвется наружу исключительная судьба. Облокачиваясь на стол, Будэ пододвигается поближе к Соньеру и понижает свой голос:
— Мне известно, что они также приходили в Ренн-ле-Бэн и в Безю. Сейчас они находятся в Каркассоне у некоего Феррана, доктора по профессии.
— Будэ, вы мне обещали защиту и поддержку. Что делают ваши парижские друзья?
