А Сергей мог только положить ладони на колени. Надо знать, за что воюешь. Знать головой и сердцем. Знать солнечным сплетением и всей собой. Когда бежишь за мрачным темным зайчиком — пятном в дебрях, не знаешь, был ли проблеск и идешь наугад. Доверяя себе телом, легко идешь на эхо, а не на голос. Хоть и не привыкшая к собственной непогрешимости и готовая лоб расшибить от прошлых неудач, так же просто она поддается заблуждению чувства, которое привязывает к себе, смешивая чистоту искры с мрачным безумием, любовь с изуверством, распущенность с глубинами души, красоту ног с красотой глаз…
Хочешь наткнуться на острый сук и пропороть себе все внутренности? Верный способ ошибиться — это перепутать все понятия, намешать струйки хорошего с капельками грязного. А дальше ты попался, и ничто не определит тебе путь, кроме определения понятий и заповедей жизни.
Свои заповеди. Будто они не должны совпадать с Божьими. Свой ад. Будто он и не существовал в утробах Земли. Свое счастье. Словно оно не мучалось в тошноте удушливых схваток ложных вод в животе.
Предчувствие перло напролом, извините, тупое и совсем не предчувствующее. Играло, как котенок, на чужих нервах темной веткой невидимой смуглой рукой в заросшем заколдованном лесу.
Как будто две девушки лежали сейчас по обе стороны Сергея. Они спали, отвернувшись в разные стороны, рай и мрак, а посередине был он. И он мог бы на человеческом жаргоне смело назваться лохом. Ибо они обе не смотрели на него. Та, что была светла, потому что была уже в раю. А та, что мрак, ибо не любила блондинов. Но что нам эти дурацкие штамповки?.. А он был на распутье. Что было проще, чем полететь и окунуться в свет?.. Но его Марина лежала ближе к другой стороне. И он обнял ее.
Андрей листал первый из канонов, покаянный канон. И, читая, все более уходил с головой, влетая в неведомые разверстые перед ним трещины души. Чем были исполнены эти слова: окаянный, жестокий, черствый, злобный… или их синонимы, не важен слог, важен смысл?.. Ранее он слушал их, не опускаясь в них сердцем. Не прочувствовав до самой глубины, и не мог прочувствовать тогда, но теперь это был он. Всеми этими словами — он. Когда под сводами темного храма читали псалмы на вечерней. Это был он. Это был его исстрадавшийся храм внутри ребер, стенами из этих ребер. Ему больно до физической рези.
Неужели это он?.. Но кто он… почему так?.. Он ли не был ангелом, устремленным ввысь во всю душу и все глаза. Но он уже успел побыть человеком двадцать три года. Имело ли это значение, если сейчас он был…?.. Он задохнулся на излете мысли. Сейчас он был человеком. И это было навешанное ярмо вечного греха, хотя бы по причине грехопадения Адама и немощной плоти людей.
Слова давались тяжело. Он едва смог дочитать до конца, чувствуя, как на лбу выступил пот, а тело клонится в изнеможении. Он отдавался этой молитве сначала с опаской, с боязнью, а потом целиком, ухнул с шеей и суставами. Его повело. Он вынужден был найти стул и сесть, все еще кидая взгляд на икону. Весь организм побивало мелкими волнами.
Уже в полубессознательном состоянии мысли Андрея скакали, перепрыгивая целые куплеты канонических песен. Страшные тайны… Злак божественных…
Образ и подобие. Внезапно это сложилось с первыми мыслями. Ведь образ и подобие Бога, хоть и претерпевшие падение, — это человек, но не ангел. Ангел — чистый кристалл, лишенный способности творить себе подобных, первый ребенок, горячо любимый, рожденный Богом… Но венец творения — это человек. Что же, он приобрел, а не потерял?.. И только людям дана кровь Божья…
Он испытал вдруг ни с чем не сравнимый экстаз осознания того, что и ему тоже теперь дана эта самая страшнейшая из тайн. Порывом вихря вырвалось благодарение из его души. Но как эта тайна соотносилась с небом и небесным общением?.. Где была грань приобщения?.. Дети или служители?.. Он не мог ответить. И это ясно. Он был просто молодой ангел, не провозвестник же тайн. Если где и хранилась эта тайна, то в архангельском сердце, в таиннице архангела Гавриила, оберегающего секреты мироздания, мудрость самую сверкающую и истинную… И может быть, в других ангелах тоже это было и в людских душах, но не в его…
Пальцы Андрея стали быстро перелистывать нетронутые страницы молитвенника — признак неважный: лучший молитвенник, как и лучшая книга, отличаются страницами желтоватыми и засаленными от того, что восприняты до запятой и до дыр. И вдруг он остановился, читая во все охлажденные ушатом воды глаза.
— Ой… — это было произнесено одним из тех полутонов, где мы тянем «и краткое», а не «о».
Андрей весь сморщился и взялся за виски. Это было правило подготовки к причастию. И он его прочитал, хотя ведь знал…
Дело было в том, что к православному причастию полагалось поститься около трех дней.
Не, ну какой же непутевый он оказался! Он ровным счетом ничто из человеческого на себя не примерял. И это притом, что хотел оказаться в шкуре человека!.. Здрасьте, приехали. Отъезжать теперь пора!..
