Андрей еще не открывал этот псалом. Но ему предстояло ощутить, что это значит. И почему так прилипает, порой желая закрыть глаза на все и витать в этом вселенском Духе, трепетная душа…
Эта мостовая была сухой или мокрой, одинаково шумной, только с неповторимым шелестом волны из-под колес, разметывающейся в дождь… Мара сидела дома и смотрела в окно.
Сегодня она уже побывала в институте. На какой-то там консультации в день перед экзаменом, очень актуально, хе-хе. Когда надо зубрить во все зубы, уши и волосяные луковицы, они там сидят толпой и ждут опаздывающего преподавателя, как всегда, будто не знают, что можно давно начать приходить на час позже, тогда будет как раз вовремя… консультация.
Она сидела на подоконнике в аудитории, привалившись к стене, продувая спину ветром. …Моментный взвизг потерявшего опору человека, о какое это чувство!.. Неожиданно. Когда она, смеясь и сердясь одновременно, слетает, приземляясь на пол, и кричит, что кто-то обалдел. Ее староста пытался выкинуть ее в окно. В шутку, разумеется. Она разводит руками, вот это встряска, е-мое, зеленые елки, это было весенним днем тепла. Это было…
Но это воспоминания…
Она смотрела в глаза и видела только одни за ними. О, на кой же в этой группе столько карих мужских глаз?!.. Это эпидемия! Она готова была выскакивать в коридор, отряхивая лицо, как от спорадической заразы. Пошли, пошли, пошли, чур меня!.. Авось поможет!.. Она сидела, зажав уши коленями в прямом смысле этого слова, и думала, как бы упразднить ваши карие глаза… А за ними упразднить Марину. Но Дениса оставить. Непременно.
Она танцует, летая по комнате, оставив свои заботы. Иссякли заботы, иссяк день, пришла пресыщенность, то состояние, которое, характеризуя знание, оставляет тебя на кнопке «стоп делам».
Завтра бой. Мосты сожжены, книги выкинуты за борт, я такая, какая есть сейчас. Именно сейчас пиво не повредит ей.
Две тени танцуют рок-н-ролл, независимые в одном помещении. Так близко эта грудная клетка. Я слишком голодна до тебя. За это и выпью.
Марина выходит на улицу, когда полумрак уже ложится на лицо, а макияж похож на боевую раскраску. Она зашла в один из магазинов и купила пива, которое и выпила с вожделением, чтобы пойти потом домой.
Что бы ни думал человек перед очной и решающей в лицо, она потом не могла вспомнить, с какими мыслями провела темноту выключенного света этого вечера. Она легла и уснула. Крепким опьяневшим сном снятого нервного напряжения.
Он сначала лежал на кровати, положив руку на ее поясницу. Потом Сергей сел рядом, продолжая ночь без сна и отдыха в созерцании. Он размышляет много и видит провидение. И видит себя.
Еще немножко о характере. Это та, которая идет по проспекту и, видя яблоню, не может удержаться от возгласа, пролетающего звонкими каплями, трогающими сердечную мышцу. Как любая религиозная метущаяся душа она неравнодушна к яблокам и не может оставить их без комментариев. Она хамит и посылает старушек. Она пошлет матом любого. Не стесняясь ни мамы, ни дедушки, будь-то даже дедушка Ленин или дедушка Фрейд. Это она бьет себя по губам, когда незапланированно со вздохом перед ухом какой-нибудь любимой преподавательницы вылетает жизненное «б…».
Да-да, она любит преподавательницу!.. И не одну!.. И они ее, как ни странно.
«И добродетель в мыле одета в сатанисты…» Сергей читает эти строки впотьмах спальни.
Это она кидается на пол животом, валяясь там, и переворачивается на спину, проскребая ногтями паркет и отдаваясь, сама не зная чему, но своим крестом на груди прикрывая себя от брошенного демонского обличия…
Парадокс, знаете ли.
А вера вместо фактов. И разум размышляет каждые три секунды, вернее каждую из них так, что иногда готов разорваться под гнетом. Но не чистый рационализм анализа, а интуиция зарослей жизни владеет этой неглупой в целом головой. Воля железа построена сама собой по любительскому плану, самоизобретенному и считающемуся единственно правильным.
Это борьба с ножиком в зубах даже не женщины, но дикаря, разукрашенного и в набедренной повязке. С походкой уверенности парня на каблуках, чувствуя твердость мужчины. Смешно было, когда улыбка заслоняла лицо почти криво или совсем нереально, когда улыбаться и не хотелось. И как ждало плохое сердце прихода сердца хорошего, соединиться с ним; но дождалось плохого…
Сергей слышал посапывание. Ресницы его были светлые, обращены в другую сторону.
Воевала. Против мерзости, однозначно. И с такой же злостью отвергала любого «паиньку», потому что было отвратно даже смотреть на него. У нее не было принципов. Но был стимул воевать…
