Бросаю взгляд на осколки зеркала и смахиваю с щёк слёзы. Быстро собираю их и выбрасываю в урну под раковиной. Полотенцем убираю маленькие кусочки, и вместе с ними оно летит туда же. Машинально занимаю себя уборкой, чтобы не поддаться желанию побежать за человеком, который не хочет, чтобы я сейчас это делала. Хотел бы, чтобы я была с ним, остался бы. Теперь я больше понимаю Лазарро, и мне так стыдно за то, что я, как дура, требовала от него сбрить бороду, а он, оказывается, ломал себя. Он словно хотел и в то же время ненавидел эту необходимость открыться мне. Вот для чего и нужен был алкоголь. Для его сердца, которое – вот такое разбитое и покрытое шрамами из-за жестокости людей, которых он любил, и которые его разочаровали, сломали и бросили.
Подавленное состояние из-за случившегося изводит меня внутри. Я поднимаюсь в спальню, попутно выключая свет в ванной, и замечаю Лазарро, сидящего в кресле на балконе. В его пальцах тлеет сигарета, а сам он смотрит куда-то вдаль. Моё сердце рвётся к нему. Я никак не могу унять его. Не могу запретить себе дать Лазарро так необходимую ему ласку. Я хочу этого.
Тихо подхожу к Лазарро и, наклоняясь, обнимаю за шею. Нежно целую его в висок.
– Я лягу спать. Ты приходи ко мне, когда будешь готов, – шепчу я.
Лазарро затягивается сигаретой. Понимая, что разумного ответа сейчас не получу, похлопывая его по плечам, выпрямляюсь. Но он резко хватает меня за руку и дёргает, усаживая к себе на колени. Падаю на них и шумно выдыхаю от испуга. Когда он прекратит так делать?
Бросаю взгляд на лицо Лазарро и никак не могу привыкнуть к его новому виду. На самом деле я не особо вижу шрамы на его лице. Нет, они есть и немного выделяются, но не так явно, как ему, наверное, хочется думать. Это просто комплекс, и он с ним справился, отрастив щетину.
Он накрывает мою щеку рукой, всё ещё держа между пальцев сигарету.
– Уроды никому не нужны, да, Белоснежка? – спрашивает, горько приподнимая уголок губ.
– Прекрати говорить глупости, Лазарро. Ты не урод. Это всего лишь шрамы. Они есть у всех…
– Не у тебя, – замечает он, перебивая меня. Снова затягивается сигаретой и выдыхает дым прямо мне в лицо.
– У меня их достаточно внутри, – кривлюсь от едкого дыма и кашляю. – Или тебе нужны внешние, чтобы я была такой же, как ты? Отомстишь мне за то, что было у тебя в прошлом? Если захочешь это сделать, то сделаешь, поэтому я даже дёргаться не буду. Я даже могу предположить, что сейчас ты видишь в своей голове, как тушишь сигарету о мою кожу. Только даст ли это тебе то, чего не хватает? Причинив боль мне, станет ли тебе легче?
– Ты так хорошо меня изучила, Белоснежка. Ты права. Я вижу это. Я вижу, как зализываю твою рану. Вижу, как ты кусаешь губу и тихо плачешь. Я вижу, сколько страдания в твоих глазах, и как ты меня жалеешь. Это мне не нужно. Я не испорчу твою кожу, пока она моя. Хоть что-то пусть будет в моей жизни прекрасным. – Закурив ещё раз, он тушит сигарету в пепельнице, стоящей на столике. И он не так пьян, каким был в ванной комнате. Его взгляд осознанный, хотя и какой-то странный, блестящий от эмоций. Но внешне он спокоен. Это напрягает.
– Расскажи мне. Почему тебя так страшат эти шрамы? Почему они тебе приносят боль, и ты никому их не показываешь? На твоём теле тоже есть мелкие шрамы, но ты, как будто гордишься ими. А эти… кто их тебе нанёс? – с опаской интересуюсь.
– Почему спросила?
– Потому что ты хочешь мне об этом рассказать. Я просто… – пожимаю плечами и тяжело вздыхаю, – чувствую это. Твои глаза горят от скрываемого желания. Тебе нужно это. Нужно рассказать об этом хоть кому-нибудь…
– Кто-то безликий не подойдёт. Ты права. Чёрт, ты, правда, стала прилично разбираться в моих желаниях. Это так плохо, – он смеётся безрадостно и низко.
– Нет, это не плохо. Лазарро, поделись со мной тем, что сейчас происходит у тебя в груди. Я пойму. Я же всегда это делаю, как бы сложно ни было. Я стараюсь быть рядом с тобой, держать за руку. Сними этот груз с души, – мягко касаюсь ладонью его щеки и скольжу по большому шраму.
– Я пьян. Я хочу тебя удержать. Ты должна понять, Белоснежка, это я делаю для себя. Тебе нравятся мои тайны, и я раскрываю их, чтобы ты не захотела узнать чужие. Спрашивай про каждый. Я твой. – Он раскидывает руки в стороны, а его слова причиняют мне боль. Он всегда пытается выглядеть безразличным к своему прошлому, но все его поступки, все его выводы и стиль жизни и есть огромная причина, вытекающая из его прошлого. Ему проще быть бесчувственным мудаком, ведь они ничего не испытывают.
– Вот этот, – касаюсь шрама на подбородке.
– Мать, – быстро произносит он, словно подготовился. Его голос звучит сухо.
– Она ударила тебя? – шепчу я.
