– Вы явитесь в суд завтра с мистером Килсипом, – сказал он Сал, – и расскажете то, что только что рассказали мне.
– Это все чистая правда, ей-богу! – искренне заметила девушка. – Он был здесь все это время.
Калтон подошел к двери вместе с детективом, когда Старьевщица встала.
– А где деньги за то, что я нашла ее? – проверещала она, тыкая пальцем в свою внучку.
– Ну, учитывая то, что девушка сама сюда явилась, – сухо заметил Дункан, – деньги останутся в банке.
– И меня лишат моего законного заработка, так? – застонала старая карга. – Черт вас подери, я еще найду на вас управу и засажу вас в тюрьму!
– Ты сама туда попадешь, если будешь продолжать в том же духе, – ответил Килсип мягким, вкрадчивым тоном.
– Ага, конечно! – прокричала Старьевщица, впившись в него пальцами. – Какое мне дело до вашей тюрьмы? Разве я не была уже там? И разве я не вышла оттуда? Я переживу любую тюрягу, так и знайте.
И старая ведьма, в доказательство своим словам, протанцевала что-то вроде враждебного танца перед Калтоном, тыкая в него пальцами и осыпая его проклятьями. Ее белые волосы развевались в такт диким телодвижениям, и в сочетании с ее кричащей внешностью и бледным огнем свечи она представляла собой жуткое зрелище.
Дункан вспомнил сказки о женщинах Парижа во время революции и о том, как они танцевали под «Карманьолу»[32]. Старьевщица пришлась бы как раз кстати в том море крови и бесконечной жестокости, подумал он. Они молча вышли из комнаты, когда с заключительным проклятьем старая гадалка опустилась, измученная, на пол и потянулась за джином.
На следующее утро зал суда был снова переполнен, и еще толпы людей остались снаружи, так как не смогли пробраться внутрь. Новость о том, что Сал Роулинз, единственный свидетель, который мог доказать невиновность подсудимого, была найдена и появится в суде, разлетелась по городу мгновенно, и многие сочувствующие друзья и знакомые, появившиеся внезапно со всех сторон, как грибы после дождя, были уверены, что он будет оправдан. Конечно, немало было и осторожных людей, которые дожидались вердикта присяжных, прежде чем озвучить свое мнение, и таких, кто все еще верил в виновность Фицджеральда. Набожные священники наспех проповедовали о Божьем персте и о невозможности страдания для невинных, считая тем самым цыплят раньше осени, ведь сам вердикт еще не был вынесен. Феликс Роллестон проснулся знаменитым. Только лишь из сострадания и чувства противоречия он заявил о своей вере в невиновность Брайана и теперь с удивлением обнаружил, что весьма велика вероятность того, что он оказался прав. Он выслушал столько похвал со всех сторон за его проницательность, что вскоре сам начал думать, что верил в невиновность Фицджеральда с самого начала по разумному размышлению, а не из желания отличиться от остальных. В конце концов Феликс Роллестон стал не первым и не единственным, кто, внезапно обнаружив, что он знаменит, сам начал верить, что достоин этого. Тем не менее он был умным человеком и, находясь на пике славы, решил ухватиться за представившуюся возможность и сделать предложение мисс Фезервейт, которая, после некоторых сомнений, согласилась обременить его собой и своими тысячами приданого. Она посчитала, что ее будущий муж имеет незаурядный интеллект, раз так давно пришел к выводу, к которому весь остальной Мельбурн только начинает подходить, и поэтому решила, что, как только она получит супружеские права, Феликс, как Стрефон в «Иоланте»[33], пойдет в парламент и с ее деньгами и его умом она однажды сможет стать женой премьер-министра. Мистер Роллестон понятия не имел о политическом будущем, приготовленном для него, и спокойно сидел в зале суда, обсуждая дело Брайана.
– Так и знал, что он невиновен, веришь? – сказал он с довольной улыбкой. – Фицджеральд слишком хорош собой, и вообще это не тот человек, чтобы совершить убийство.
В это время священник, услышав слова Феликса, поспешил не согласиться с ним и начал проповедь, чтобы доказать, что привлекательная внешность и преступление тесно связаны, ведь Иуда и Нерон были красивыми мужчинами.
– Боже, – сказал Калтон, когда услышал эти нравоучения, – если эта теория правдива, каким же добродетельным должен быть этот священник!
Замечание по поводу внешности проповедника было несправедливым, поскольку он выглядел очень недурно. Однако Дункан был одним из тех язвительных людей, которые скорее потеряют друга, чем оставят колкость при себе.
Когда привели подсудимого, по всему залу пронесся сочувственный шепот, таким больным и измученным он выглядел. А Калтон был в замешательстве из-за выражения его лица, так оно было не похоже на лицо человека, чья жизнь была спасена или, если быть точным, вот-вот будет спасена, ведь вердикт еще не был вынесен.
«Ты знаешь, кто украл те бумаги, – подумал адвокат, глядя на Фицджеральда, – и этот же человек убил Уайта».
Вошел судья, и судебное заседание объявили открытым. Дункан встал, чтобы начать свою речь, и в нескольких словах описал линию защиты, которой он собирался придерживаться.
