— Возможно, это именно тебе повезло, милок, что ты не попал в кузницу. Кузьмич — мужик суровый, у него не забалуешь! Он с тебя три шкуры спустит, коль ты работать не будешь, а коль что не по его воле или наперекосяк, так он сразу в ухо, потому и бежит от него народ, сам бежит, под любым предлогом, ну или он того, кто не угодил в больничку кулачищами своими отправить могет. Я его еще по острогу помню, когда он таким же простым каторжником в кандалах ходил: угрюмый, вечно в себе, но вспыльчивый, коль его достанешь, так он, как даст… а с его-то кулачищами одного удара и надо. Так что, считай, тебе повезло, испанец, что к нему не попал, а вот тебе, милок, — седой перевел с взгляд на Владимира, — наоборот — не повезло! Бьюсь в заклад, что долго ты у него не выдержишь!
— Ну, это мы еще посмотрим, — самоуверенно заявил Волков, хотя в душе уже поселились опасения, которые молодой дворянин тут же постарался скрыть за наигранной улыбкой. Нельзя было допускать, чтобы другие каторжники распознали в нем страх или неуверенность, пусть и на долю секунды.
— Я лишь предупредил, — хмыкнул седой мужичек и отвернулся, поскольку в этот момент Малинин закончил поверку.
Неспешными колонами арестанты под надзором конвоиров потянулись на работы. Владимир попрощался с Мартином и тоже отправился к месту назначения.
Дойдя до кузницы, Волков осторожно постучал, но ему никто не открыл. Тогда он толкнул дверь вперед, и она отворилась. Ничего другого, как войти внутрь у него не оставалось, и он шагнул за порог. В кузнице было тепло, не то, что на улице, на которой все крепчал мороз, здесь оказалось даже очень жарко, поскольку печь и впрямь была раскалена докрасна, и из ее неприкрытой дверцы вырывались языки пламени. Кузьмич с огромным молотом в руке стоял спиной к Владимиру и колотил по какой-то металлической заготовке. Увидев вновь этого дюжего детину, Волков в очередной раз поразился его силе. Кузнец оказался раздет по пояс, и огромные напряженные мышцы его спины блестели от пота. Богатырская правая рука, держащая молот, все поднималась и опускалась, вновь ударяя по разогретой до красна заготовке и вышибая из нее искры. Кузьмич не заметил вошедшего и так и оставался стоять к Владимиру спиной, занимаясь привычной работой, но и Волкову отчего-то не захотелось его тревожить: то ли из-за какого-то первобытного страха, то ли еще почему. Но наконец, он не выдержал и прокашлялся. Кузнец тут же опустил молот и повернулся.
— Чего приперся-то? — грубо спросил он.
— Как чего? — удивился Волков. — Меня работать к тебе отправили.
— Тебя?! — искренне изумился Кузьмич. — А что, никого покрепче найти не смогли?
— Видать не нашли, — обидевшись, насупился Владимир. — Распоряжение унтер-офицера Малинина.
— Ох уж мне этот Малинин, — вытирая пот со лба здоровенной ручищей, вздохнул кузнец. — Видать, зуб у него на тебя, раз уж он именно тебя ко мне отправил!
— Это еще почему? — Владимир сделал вид, что удивлен.
— Почему, почему, — пробурчал Кузьмич. — По кочану и по кочерыжке! Да потому что не держится у меня никто долго, вот почему, дурья твоя голова!
— А почему не держатся? — вновь спросил Владимир.
— Да слабаки, потому что все изнеженные, — ответил Кузьмич. — И ты такой же, а то и хуже: худенький, щупленький, небось, и молот то кузнечный не поднимешь! Ты вообще, ваше благородие, работал хоть раз в своей жизни руками?
— Приходилось, — не вдаваясь в подробности, ответил Волков.
— Приходилось ему, — усмехнулся Кузьмич. — И где это интересно тебе приходилось? У батюшки и матушки в поместье крепостных гонять приходилось или на дворянских пирушках хмельное пить, да девкам по углам юбки задирать, это, я верю, приходилось, а работать — это ты брось. Я вашего брата знаю, в Туле, таких как ты: благородных, молодых, да расфуфыренных — пруд пруди.
Волков насупился и обиженно посмотрел кузнецу прямо в глаза, поскольку тот попал в самую точку, но Кузьмич лишь усмехнулся, и упер в бока огромные руки.
— Я служил, я воевал на Кавказе! — неожиданно нашелся Владимир.
— Служил он! — хохотнул кузнец. — Небось, в штабе писарем отсиживался или офицером приказы раздавал?!
— Нет! — обрадовавшись, что хоть чем-то он может похвастаться перед человеком, ценящим лишь силу и труд, воскликнул Владимир. — Никаким не писарем, а настоящим солдатом. В шестнадцать лет я попал в полк и нес все тяготы и лишения наравне со взрослыми. В шестнадцать я уже воевал и сражался, и даже был ранен в бою!
— Ну, молодец! Что сказать?! — хмыкнул Кузьмич. — Только у меня тут умение махать шашкой тебе вряд ли пригодится, тут кое-чем потяжелее махать надо. Так что ступай отседова, ваше благородие, ты мне не помощник. А Малинину я сам скажу, что отослал тебя. — И кузнец отвернулся от Владимира, давая понять, что разговор окончен.
Волков минуту помедлил, буравя спину Кузьмича ошеломленным взглядом, но потом махнул рукой, и уже было собрался уходить, как вдруг внутри что-то екнуло. Неожиданное чувство того, что какой-то низкородный мужик считает его никчемным, охватило Владимира, и это чувство ему очень не понравилось.
