— Как же я рад тебя видеть, amigo! Как твоя спина? Эти чертовы cabron-soldados[28], наверняка, и живого места на ней не оставили?! Видит бог, мое сердце обливалось кровью, и я хотел было броситься тебе на помощь, но… ты сам понимаешь, что сделал бы я только хуже!
— Не кори себя, Мартин. Я ведь тоже очень рад тебя видеть, старый лис, — искренне улыбнулся Волков. — Как видишь, я все еще жив, хотя и чувствую себя неважно, но уже намного лучше того, чем в момент, когда эти палачи кромсали мою спину!
— Волчонок!!! — протянул Мартин и растрепал копну иссиня-черных волос на голове Владимира, лишь слегка задетых пепельной сединой в области лба. Хотя самому испанцу в этот момент показалась, что серебряный локон немного увеличился после всего пережитого молодым дворянином в остроге и до него, но возможно сказывалось и то, что ни ножницы, ни бритва цирюльника уже давно не касались этой черной, косматой головы. Так или иначе, но Мартин де Вилья был не из тех людей, кто забивает себе голову подобными мелочами, поэтому он усмехнулся и продолжил:
— Я всегда знал, что ты крепкий парень! И ты с достоинством выдержал это наказание!
— С достоинством?! Что ты несешь, глупый испанец? Я трясся, как осенний листок на облетевшей ветке, когда они сняли с меня рубашку и повели меж рядов!
— Возможно, тебе так и казалось, но ты держался достойно! Ты не испугался и с гордо поднятой головой принял наказание!
— Я орал, как резанный!
— А кто бы не закричал, когда по его спине десяток молодцов дружно прохаживаются палками?!
— Может быть, ты? — предположил Владимир, но испанец лишь покачал головой:
— Нет, и даже я бы не выдержал. Когда-то давно, в армии, меня наказали подобным образом, только вместо палок был хлыст, правда и ударов оказалось намного меньше. Но удары хлыстом куда болезненнее, чем удары шпицрутенами, каждый удар разрезает твою плоть, будто кухонный нож подтаявшее масло. Так вот, я тогда тоже кричал, как раненный зверь.
— Правда? — не поверил Владимир, который хорошо зная испанца и то, что он с гордостью, стиснет зубы и будет терпеть любую боль или умрет.
— Чистая правда! — подтвердил Мартин и подмигнул своему ученику, хотя тот ему все равно не поверил. — Другие каторжники тоже с уважением отнеслись к твоей стойкости. Они говорили, что видывали, как сильные и крепкие телом мужи, завидев лишь приготовления к наказанию, падали в ноги к палачам и начинали молить о снисхождении, а ты, изнеженный барин, не только не испугался, но прошел весь отмеренный тебе путь с достоинством. После этого наказания ты чертовки вырос в их глазах, волчонок, так что к тебе теперь не только не будут цепляться, но даже начнут уважать, а некоторые и побаиваться!
— Я все равно всегда буду для них — чужим, — вздохнул Владимир. — Мерзким и противным дворянином, кого злая шутка судьбы, поставила выше них.
— Ну и что?! — махнул рукой Мартин. — Я тоже для них чужой!
— Ты другое дело, ты ведь не дворянин, ты иноземец. Ты для них, как черкес или поляк, с виду другой, но стоит им только сойтись с тобой ближе, и они сразу же тебя примут. Я же для них совсем другое дело, со мной они могут свыкнуться, но принять меня за своего — никогда!
— Я думал, что тебе это и не особо то нужно?
— Да, и тут ты прав, — согласился Владимир. — Мне, в самом деле, этого не нужно.
— Тогда к чему ты клонишь, волчонок? — с подозрением сдвинув брови и закрутив кончик правого уса, спросил Мартин.
— Eescapar[29], - перейдя на испанский из опасения, что его слова сможет кто-то расслышать из больных каторжников, лежащих на соседних койках, произнес Волков.
— Eescapar?! — удивился Мартин и так же по-испански продолжил. — Но я думал, что эта мысль кажется тебе глупой.
— Я передумал… Кое-что изменилось.
— Неужели причина в наказании или в твоей стычке с этим проклятым унтер-офицером?.. — Испанец вдруг усмехнулся и, повеселев, добавил. — Кстати, возможно, что сказки про этого шамана, которому ты помог, не такие уж и сказки, ведь сразу же после того, как тебя наказали, наш дорогой унтер-офицер свалился с высокой температурой и сейчас лежит в горячке.
— Рад за него, — искренне улыбнулся чужой болезни Владимир. Хотя радоваться этому, конечно же, было низко, но так Волков чувствовал хоть какую-то отместку за несправедливое наказание.
— Но дело здесь не в Малинине и даже не в наказании, — продолжил Владимир, все так же говоря по-испански. — Хотя, конечно же, оно повлияло на мое решение и возможно стало последней каплей. Но пойми меня, Мартин, дело здесь совсем не в том, что я сломался и не хочу здесь больше находиться, дело в ином… Дело в моих снах о Павле, Анечке и графе! Я не могу все это так просто оставить, взять и забыть! Память моего друга нуждается в успокоении и отмщении, а Аня совсем не заслужила того, чтобы стать игрушкой в мерзких и коварных руках графа!
— Я понимаю тебя, мой мальчик, — пригладив усы, кивнул Мартин. — Будь спокоен, мы это сделаем! Мы выберемся отсюда, а затем свидимся с этим молокососом графом и его цепным псом, мнящим себя настоящим воином.
